Как и где была произнесена эпохальная фраза, возможно, стоившая Израилю суверенитета на Храмовой горе?
Евгений КОВАЛЕВ
Место и время произнесения Моше Даяном знаменитой фразы про "этот Ватикан" не секрет. Они известны оттуда же, откуда сама фраза.
Узи Наркис рассказывает в первой книге мемуаров, как на второй день Шестидневной встречал вертолёт Даяна приземлился около Биньяней а-Ума.
Второй день, вторник 6 июня 1967 года, — очень длинный, впрочем, в ту неделю каждый был не коротким, но первые три — в особенности (к четвергу казалось, что всё сделано, журналисты записали про "войну шестидесяти часов", но быстро опомнились).
Даян прилетел в Иерусалим в полдень, когда дорога евреям на Скопус была уже открыта: Арсенальную горку взяли, Французскую взяли, Гиват а-Мивтар и Тель Эль-Фуль взяли. Угрозы оставались южнее и восточнее: иорданцы удерживали Масличную от "Августы-Виктории", восточную часть Абу-Тор, со стороны Маале-Адумим могли двинуться на Иерусалим танки. На главном, южном, фронте достижения были более чем вдохновляющие, и ВВС Сирии и Иордании перестали представлять опасность. Было ясно, что самая большая в истории Израиля угроза позади, осталось очень много войны на юге и полная неясность на севере и востоке: как быть с Сирией? как с Иорданией?
Бронетранспортёр сопровождения не завёлся, решили ехать без него: за рулём джипа командующий округом генерал Узи Наркис, рядом министр обороны Моше Даян, начальник оперотдела генштаба генерал Эзер Вейцман и его помощник генерал Рехаваам Зеэви — на заднем сидении. Даян сменил повязку на солнечные очки, надели каски. Проехали через западный Иерусалим, въехали в Восточный, сутками раньше это было невообразимо. Заехали в «Амбассадор», Наркис набрал конвертов с эмблемой гостиницы, все на них расписались и оставили себе на память, дальше ехали с дополнительным сопровождением: вокруг ещё стреляли. Мимо британского кладбища — к университету.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Эффект был достигнут: министр и высшие командиры армии оказались первыми, кто посетил израильский анклав на горе после тяжелейших предыдущих суток и предыдущих десятилетий.
«Вчера утром начали стрельбу. Мы увидели, что иорданцы выдвинулись на позиции, которых раньше не занимали», — рассказал «начальник Горы».
— Откуда смотреть панораму? — спросил Даян.
Поднялись на крышу Национальной библиотеки. Был ясно виден еврейский, западный, город: «Кинг Дэвид», ИМКА, а ближе — восточный, Старый (Храмовая Гора, Ворота Милосердия и Львиные, храм Гроба Господня, синагоги были давно разрушены) и поновее (Августа-Виктория, дома Силуана и Вади Джоз). Здесь, на крыше библиотеки, в первом часу дня понедельника шестого июня 1967 года Моше Даян (глядя на Храмовую гору – прим. ред.) и сказал эпохальное:
«Зачем нам весь этот Ватикан?»
Первая книга воспоминаний Наркиса вышла в 1975-м, все вероятные свидетели беседы были в здравии и активны. Ни Даян, ни Вейцман в мемуарах, ни Ганди в книге бесед не приводят своих версий фразы про Ватикан. Всё, что мы знаем — от Наркиса. Он обращался к разговору на крыше не один раз, последний (окончательный?) вариант предложен в июне 1997-го, почти день в день тридцать лет спустя и почти день в день за полгода до кончины.
Фон разговора такой. Война началась ради устранения главной угрозы: египетских войск на Синае. Сирийской, иорданской, ливанской, иракской, алжирской опасностями никто не пренебрегал, но было решено ими, по возможности, не заниматься, настолько страшна была угроза с юга (Шайке Гавиш говорил Давиду Бен-Гуриону в конце мая: "Я командующий округом, я семью в Беэр-Шеву перевёз, между моей женой и детьми и Газой час на танке и никакого заслона"). И Северному округу, и Центральному указание перед началом войны было одно: в бои не вступать и на помощь не рассчитывать. Командующим округами логика была понятна: "все силы на противостояние с Египтом, никаких второго и третьего фронтов", — но отвратительна. А сирийцы и иорданцы, отравляющие десятилетиями жизнь израильтян с севера и востока, смогут продолжать политику обстрелов и терактов?
Ситуация разъяснилась к обеду первого дня: иорданцы стали обстреливать Иерусалим, Нетанию, Тель-Авив на территории Центрального округа и аэродром Рамат-Давид на территории Северного, пришлось отвечать; когда выяснился масштаб успеха на юге (египетских ВВС к обеду не осталось), стали свободнее руки на западе.
Наркис в книге не проявляет к Даяну особой приязни, внятно ведёт сюжет противостояния по принципиальным вопросам, сдержанно рисует внимание Моше к внешней стороне, его раздражительность и нетерпеливость.
Мемуары всегда хорошая возможность сведения счётов, какие они были у Наркиса, мы можем представлять только в общих чертах.
Исторически Даян и Наркис принадлежали к противостоящим группировкам в армии. Наркис рос в Пальмахе ещё с 1941-го и в конце марта 1948-го стал замкомбата; Даян, человек Хаганы (и конкретно Бен-Гуриона), в мае 1948-го сразу получил батальон и через пять с половиной лет стал начальником генерального штаба (НГШ), скорость по нынешним временам невозможная (нынешний НГШ за шесть лет до назначения был замом НГШ, предыдущие два — командовали важнейшим управлением), но и тогда невообразимая. Продвигался он прямо по головам командиров и товарищей Наркиса (Бен-Гурион для Даяна забрал из рук Игаля Алона и Ицхака Рабина Южный округ). Наркис был прямым подчинённым Даяна в Синайскую кампанию и был вынужден сутками управлять генштабом, пока Моше пропадал на передовой, а его зам Амит — в правительстве. Высокомерие, грубость, уклончивое (политиканское, скользкое) поведение Даяна вряд ли раздражали Наркиса меньше, чем всех остальных; близким (Амиту, Кишону) Даян доверительно объяснял особенности своего стиля постоянной болью на месте потерянного глаза; факты говорят, что и до печального инцидента лета 1941-го Моше не отличался приязненным и лояльным отношением к окружающим.
Наркис не видел себя ниже Даяна: тоже принадлежал к старой сионистской аристократии, у Даяна депутатом Кнессета был отец — у Наркиса тесть, жена Даяна была сестрой жены Вейцмана — жена Наркиса была сестрой Рабина и т. п. Главное, Наркис, как и вся армия, девять лет, пока Даян был в правительстве, в оппозиции, во Вьетнаме, спокойно обходился без него. И вдруг Моше пришёл министром обороны на готовенькое и стал всем командовать, будто не уходил. И стал героем победы, грандиозной, всемирно прославленной; не единственным героем, но героем номер один, а с чего? За месяц до войны им в армии и не пахло, оперативные планы не составлял, манёвров не проводил, вооружение не осваивал, личный состав к боям не готовил.
Важный нюанс: Наркис имел основания считать себя обиженным. Он демобилизовался через год после Шестидневной. Военачальников его уровня (генерал, командующий округом) в те годы ждали на гражданке хорошие места в общественном и госсекторах: директорские, посольские и т. п.. Наркис, генерал победы, человек с плакатов, открыток, значков и альбомов, один из троих с одной из двух самых известных фотографий эпохи, пошёл работать начальником отдела в Сохнуте. Есть версии, почему так вышло; факт, что у остальных комокругов, Гавиша и Дадо, карьеры складывались круче. Повлияло ли это на образ Даяна в мемуарах, узнать невозможно; когда они появились, в 1975-м, Моше уже был рядовым депутатом, самое время сводить счёты, публикуя сомнительные высказывания.
История мемуаров, как её излагал сам Наркис, стоит специального внимания, эту сторону кухни мы обычно не видим. Наркис сказал, что сразу после демобилизации заключил договор с нью-йоркским издательством. Начальник военной разведки Аарон Ярив вызвал Наркиса в свой кабинет в генштабе и запретил публикацию книги, в которой неизбежно будут раскрыты тайны. Наркис пошёл к НГШ, им уже был Хаим Бар-Лев, и получил однозначный ответ: книга не будет опубликована.
Объективность запрета трудно оценить: и Ярив, и Бар-Лев играли в событиях Шестидневной ключевые роли. Юристы сказали, что без разрешения НГШ книга израильского генерала не может увидеть свет. Аргумент «А Даян же издал мемуары о Синайской кампании» не пройдёт, «потому что то Даян».
Наркис расторг договор с издательством, продолжил собирать материалы и служить в Сохнуте, а в начале 1974-го сказал начгенштаба Давиду Элазару:
— Понятно, Дадо, что ты будешь сейчас писать книгу о войне Судного дня. Следующий НГШ, конечно, не захочет разрешить твою книгу, как случилось со мной. Советую разрешить выход моей книге об Иерусалиме, так возникнет нормальный прецедент и твой преемник разрешит и тебе выпустить книгу.
У этого разговора было два продолжения. Во-первых, через полтора года, ровно 50 лет назад, тоже перед Новым Годом, книга Наркиса «Иерусалим Единственный» увидела свет. Во-вторых, ещё через полгода, прямо перед Песахом, бывший начальник генерального штаба Израиля Элазар сообщил журналисту Бартову, что закончил сбор материала для книги своих воспоминаний и готов сразу после праздника приступить к её написанию. Назавтра, в первый день праздника, Давид Элазар, умер у себя дома от разрыва сердца. Они с Наркисом были ровесники, в самом начале шестого десятка.
Вот последний рассказ Наркиса о разговоре на крыше, 1997-го:
«Во вторник, 6 июня, мы встретились с Моше Даяном на Скопусе и я сказал ему:
— Моше, мне нужно политическое решение войти в Старый Город.
Тогда он ответил:
— Зачем тебе нужен весь этот Ватикан?».
Знаменитую фразу цитируют постоянно и во множестве вариантов.
«Зачем тебе нужен весь этот Ватикан?», «Зачем нам нужен весь этот Ватикан?», «Зачем мне нужен весь этот Ватикан?» — смысл цитирования всегда один: фраза выявляет пренебрежительное и отчуждённое отношение Даяна к Старому Городу.
Уделив, кажется, достаточно места теме добросовестности и точности мемуариста, о самом высказывании поговорим совсем коротко. Отражает оно отношение Даяна к чему-либо? Невозможно понять. Случайные слова в случайном разговоре с давним сослуживцем вряд ли стоит пришивать к делу. Поведение Даяна в предшествовавшие штурму Старого Города дни настолько туманно, допускает настолько разные интерпретации — сотни страниц исследований не дали ответа, когда Моше говорил о своих намерениях правду, а когда водил генералов, министров и журналистов за нос. Свойственная любому успешному политику изворотливость дополнялась у Даяна исключительным интеллектом, блестящими риторическими способностями и абсолютным презрением практически к любому собеседнику («на тебя, дурака, не стоит правду тратить»). В какой мере его многочисленные действия в отношении Иерусалима были отражением личных убеждений, а в какой следованием конъюнктуре момента, определить нельзя. Несмотря на многочисленные книги, речи и интервью, ответ на вопрос «Зачем Моше был этот Ватикан или вообще что-нибудь» биографы и историки представляют не лучше, чем современники.
Заголовок и подзаголовок даны редакцией
