Незабываемое. Восемь дней в израильской тюрьме

На следующее утро начался мой пятый день в тюрьме. Впервые за последние несколько дней я проснулся выспавшимся, даже раньше побудки на завтрак. В тот день меня повезли на допросы только к обеду, поэтому все утро мы с моими новыми знакомыми общались, узнавали друг друга, говорили на самые нейтральные темы – о погоде, о животных, о еде и личных вкусовых пристрастиях, – присматривались друг к другу.

Вскоре после завтрака дверь нашей камеры открылась, и средних лет женщина ввезла тележку, на которой лежали стопками книги. Так я узнал, что в тюрьме есть библиотека и что мне разрешено выбрать одну книгу и взять ее на несколько дней. Я с интересом просмотрел содержимое тележки и, к своей огромной радости, обнаружил томик рассказов Чехова на русском языке. Женщина скрупулезно записала мои данные и предупредила, что книжку я должен беречь и не испортить. Я лег на свою койку и погрузился в знакомый мне с детства мир.

Потом опять привычные уже кандалы и вихляюще-подпрыгивающий променад до машины. На этот раз я шел увереннее, так как навык хождения в кандалах начал вырабатываться, а надетые вчера чистые домашние носки предохраняли кожу щиколоток от натирания. Затем последовали пустые «допросы», на которых я продолжал молчать, а следователи, сменявшие один другого, продолжали свое театральное представление.

Каждый актер выступал в своем амплуа, и когда очередной персонаж скрывался за занавесом, то есть за дверью, и на сцену выходил новый, я уже примерно знал, какие эмоции на меня сейчас обрушатся.

Сострадание сменяло гнев, холодное презрение переходило в агрессию, потом слащавое сочувствие на грани плаксивости резко сменялось яростью от беспомощности. Но меня это уже мало трогало. Я был чисто вымыт, в чистой одежде, от меня не воняло бомжатиной, я впервые за несколько дней вспомнил, что я человек, врач, что у меня должны быть права, что меня ждут дома. И еще я осознал, что пора мне взять себя в руки и начать разбираться, что же тут на самом деле происходит.

День клонился к вечеру, я с нетерпением ждал, когда мне пристегнут кандалы и повезут в тюрьму, на ужин. Впервые за последние несколько дней я почувствовал, что хочу есть. Тут в «допросную» деловито зашла Лирон, в руке она держала уже знакомую пачку бумаг. Она села напротив меня и через стол передала мне эту пачку.

– Ну и что вы скажете на это? – посмотрела она на меня с вызовом.

Я положил пачку листов на стол. Верхняя страница была исписана моим почерком. Я перебрал листы и понял, что это были мои медицинские заключения, написанные от руки. Такие заключения я писал еще в докомпьютерные годы, потом научился печатать на иврите и все свои документы и заключения оформлял только на компьютере.

Писем было много, штук пятнадцать или двадцать. Все они точно были написаны мной, свой корявый профессиональный почерк я узнал сразу. Пока я медленно перебирал бумаги, Лирон с победоносным видом откинулась на спинку стула и молча за мной наблюдала. Я искоса посматривал на нее – такой она выглядела победительницей, такой торжествующий был у нее взгляд.

Я уже узнал эти бумаги – именно их носила Лирон судье, показывала, что-то шептала, а судья рассматривал и перебирал эти листы, и лицо его хмурилось. А потом мне продлевали арест. Ага, значит, из-за этих документов мне продлили арест и держали в тюрьме! Интересно, что же я тут такого написал? Я медленно переворачивал страницы, потом начал читать – вроде бы все нормально, логично. Я прочитал имя пациента в первом письме, потом во втором, в третьем… Имена были мне незнакомы. Конечно, я не могу помнить всех своих пациентов и их фамилии, но, как правило, если я хотя бы один раз работал с человеком, его имя и фамилия откладывались глубоко в памяти, поэтому, услышав их в следующий раз, даже через несколько лет, знал, что с этими людьми уже встречался. Жена моя всегда говорила, что память у меня уникальная: один раз прочитал или услышал – запомнил на всю жизнь.

Нет, совершенно точно, этих фамилий я не знал… Каждое письмо состояло из двух страниц, написанных от руки. На второй странице первого письма я увидел, что где-то в середине листа одно слово было зачеркнуто, а сверху написано другое. Я присмотрелся и понял, что сделал нелепую орфографическую ошибку, жирно зачеркнул неправильное слово и сверху, над ним, написал правильный вариант. Ну да, все грамотно. Так и надо. Если бы не исправил, получилось бы смешно.

Я стал читать дальше – опять та же самая ошибка, то же самое исправление, но в новом письме имя пациента было другое. В третьем письме, увидев знакомую помарку и исправленное слово, я даже не удивился. Я быстро просмотрел все бумаги – письмо было одно и то же, только в каждом, на первой странице, были написаны другие имя и фамилия. И тоже от руки, но явно не моим почерком. Почерк был похож на мой, но не мой. Ха, и цифры не мои, это точно. Цифру «пять» я пишу иначе, да и все остальные тоже…

Все письма были копиями. И что же получается? Кто-то взял мое оригинальное письмо, скопировал его, убрал имя пациента, номер удостоверения личности и дату, вписал новые данные и опять скопировал. Ловко! Получилось большое письмо, написанное от руки, но с нужными данными… и что мне с этим делать? Как объяснить Лирон, что все эти письма – подделка? Я ведь воспользовался правом молчать, так посоветовал мне адвокат…

Я сложил все бумаги в аккуратную стопочку и подвинул их следователю, а потом начал медленно переворачивать страницы, пальцем показывая на одинаковую помарку во всех письмах. Потом молча выпрямился и посмотрел ей в глаза. Она тоже молча взяла листы и вышла из кабинета.

Я ждал, время шло… «Не остаться бы без ужина», – с тревогой подумал я. Но тут в «допросную» вошел полицейский, и я увидел в его руках кандалы. И чуть не засмеялся, так они меня обрадовали. Через полчаса мы уже подъезжали к тюрьме. Там меня отвели в камеру, и совсем скоро я смог, наконец, поесть.

Вечер прошел замечательно. Я принял душ, переоделся во все чистое, а грязные вещи постирал и развесил сушить – кто его знает, сколько мне еще сидеть. Я решил, что грязной одежды я накапливать не буду, а буду стирать сразу. Потом, до самого отбоя, я рассказывал своим сокамерникам о том, как устроена наша солнечная система, о планетах и звездах, о лунном и солнечном затмениях, о Николае Копернике, о Галилео Галилее, о Джордано Бруно и его казни. Потом рассказал об инквизиции, а потом о писателях-фантастах. Мои сокамерники сидели тихо, иногда задавали наивные вопросы, но в основном очень внимательно слушали. По их глазам я видел, что им действительно интересно. «Завтра мы займемся историей», – решил я, когда пришло время ложиться спать и мне принесли заветную таблетку.

Засыпал я спокойно, очень довольный сегодняшней лекцией по астрономии. Науку эту я обожал с детства. И еще я предвкушал завтрашнюю лекцию по истории, уже продумывал интересные темы. История всегда была моей страстью.

По настоянию отца я поступил на медицинский и стал врачом. Это была профессия моей родной матери, которая погибла в аварии, когда мне было десять месяцев. Я ее не знал и не помнил. Итак, я стал врачом, но в душе навсегда остался историком и все свободное время посвящал этой удивительной науке… засыпая, я вспомнил, как на самом первом заседании суда представитель полиции рассказывал судье, что целый год до ареста все мои телефонные разговоры прослушивались, и что у них, у следователей, есть стопроцентные доказательства моей виновности. Но я уже проваливался в сон и решил подумать об этом завтра.

Утром начался мой шестой день в тюрьме. Сразу после завтрака меня повезли на допросы, и Эдик с грустью проводил меня взглядом, а потом даже рукой помахал на прощанье. Ох и не понравилось мне в то утро его настроение. «Вернусь, и первым делом сяду с ним и побеседую спокойно», – решил я.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу