Незабываемое. Восемь дней в израильской тюрьме

Повторяю еще раз – результаты той экспертизы я узнал полтора года спустя после ареста. А через пять лет после ареста узнал о результатах прослушивания моих телефонных разговоров. А ведь это были пять лет моей жизни. Это мне рассказали уже новые адвокаты.

Но вернусь к тому времени, когда закончился мой домашний арест. Теперь я мог свободно выходить на улицу, ходить к врачу, ездить в магазин, и вообще делать все, но только не работать врачом. Три недели прошли в томительном ожидании. Адвокат Меир Галиль предупредил меня, что обвинительной заключение будет со дня на день. Правда, об этом он предупреждал меня еще тогда, когда я вышел из тюрьмы.

Общались мы с ним в основном по телефону. Пару раз я приезжал к нему в контору. Но и во время телефонных разговоров (а я старался звонить адвокату раз в месяц), и при личных встречах на мой вопрос: «Как мои дела? Что сейчас происходит?» ответом мне всегда была одна и та же фраза: «Все очень плохо».

Ну а поскольку «все очень плохо» продолжалось в течение нескольких лет, я понемногу начал спокойнее реагировать на эти до боли привычные слова.

После окончания домашнего ареста суд запретил мне три недели работать врачом, поэтому я с огромным волнением ждал, что же будет дальше. Поскольку обвинительное заключение тогда так и не было подано, мою судьбу должен был решать «Нецивут» – так в Израиле называется дисциплинарная комиссия Министерства здравоохранения. Меня могли вернуть на старую должность, могли перевести на другую работу, могли отстранить от должности. А это значило, что я не смогу работать врачом не только в государственных структурах: больницах, поликлиниках, домах престарелых и так далее, но и в частных.

По отношению ко мне «Нецивут» поступил так: меня отстранили от работы на месяц, потом на два, потом на три. Это продолжалось два года. Периодически, раз в два-три месяца, я получал на дом письмо из «Нецивута», в котором мне подробно объясняли, в каких преступлениях я подозреваюсь, как это испортило имидж Министерства здравоохранения, да и вообще – я тень бросил на всех своих честных коллег. Всего за четыре года после ареста я получил двадцать восемь писем из «Нецивута».

Первые письма очень меня огорчали. Жена заставляла их переводить на русский, потом она под мою диктовку их печатала, а потом уже читала сама. Но постепенно мы привыкли к шаблонным фразам укора и возмущения моим плохим поведением.

Итак, я был отстранен от работы, но заниматься частной практикой мне запрещено не было. Поскольку за время отсидки в тюрьме, под домашним арестом и последующих трех недель вынужденного безделья моя частная практика развалилась, я опять, как и двадцать лет назад, должен был начинать все с нуля.

Первым делом я отказался от частного кабинета, это было мне уже не по карману. «Сделаешь кабинет дома», – объявила мне жена. Так я стал «надомником». Человек, у которого я снимал кабинет, отнесся ко мне с большим сочувствием и пониманием, расторг со мной договор без штрафа и вполне искренне пожелал мне с честью выйти из этой ситуации.

Итак, кабинет мы оборудовали дома, но пациентов практически не было.

Тогда же мне вернули мой домашний компьютер. Просто позвонили из Лода и сказали, чтобы я приехал и забрал его («за ненадобностью», прокомментировала жена).

Мы собрались и поехали в Лод. У проходной нам велено было сидеть и ждать. Два зонтика от солнца и несколько стульев – все очень достойно и культурно. Жена присела на стул c краю, но тут же вскочила как ужаленная. Оказалось, что накануне в тех местах прошел дождь, а стульчик, который она выбрала, стоял сбоку от зонтика, поэтому все его матерчатое сиденье было пропитано влагой.

Мы нашли два свободных пластмассовых стула и принялись ждать, как нам и было велено. Рядом сидел израильтянин довольно интеллигентного вида. Он сочувственно и понимающе поглядывал на мою жену, которая ерзала мокрыми джинсами по пластику, а потом мы с ним разговорились. Узнав, что мы приехали за нашим домашним компьютером, он понимающе усмехнулся и тоном бывалого человека посоветовал нам этот компьютер выбросить. Дескать, компьютер нам уже испортили, нечего и заморачиваться, а просто надо купить новый. Жена страшно распереживалась – как же так, там ведь все материалы по книгам, все наработки по картинам, и вообще масса личного, фотографии, например.

Но все вышло именно так, как предсказал тот человек. Нам с большим трудом удалось восстановить информацию с жесткого диска (естественно, работал над этим хороший специалист), перенести все на новый жесткий диск и купить новый компьютер. Но до этого жена позвонила Лирон и потребовала объяснить ей, зачем следователи сломали ее компьютер.

Реакция Лирон привела мою жену в замешательство. Она была готова в ответ на свой вопрос услышать хамский повышенный тон, на худой конец безразличие, но она не угадала. Да, отвечая, Лирон кричала, но в голосе ее явственно слышались растерянность и звучали истеричные нотки.

«И вообще, – кричала Лирон, – вы можете привезти свой компьютер в Лод, и мы сами вам его починим, хотя никогда и ни для кого этого не делаем! И даже можете подавать на меня в суд!»

Странный это был разговор, непонятный.

Итак, начался новый этап моей жизни. Врачебного диплома меня не лишили, но врачом я мог работать только частным образом, принимая пациентов в своем кабинете дома. Я долго не понимал, что нигде не смогу найти работу, хотя прекрасно знал, где и сколько врачей требуется. Я звонил, писал, просил руководство различных медицинских организаций и учреждений встретиться со мной, взять меня на работу хотя бы на несколько часов неделю, но везде получал отказ.

Как-то в интернете я прочитал, что в иерусалимскую больницу Шаарей Цедек просто позарез требуется врач на крайне примитивную работу – вводить пациентам внутривенно контрастное вещество перед компьютерной томографией. Разумеется, я бросился туда в надежде, что хотя бы здесь меня возьмут на работу. Но мне опять отказали. Так и объяснили, что место занято.

Тогда я постепенно начал понимать, что, скорее всего, есть некий негласный приказ в отношении меня.

Еще один, и очень болезненный удар я получил, когда меня отстранили от работы, а, проще сказать, уволили из Министерства обороны. Я сотрудничал с этой организацией уже около десяти лет, и это была моя любимая работа. Моими пациентами были инвалиды армии, в основном молодые ребята, психически здоровые, но сломавшиеся морально – кто после ранения, кто после теракта. Да разные там были истории… Я много работал с этими пациентами и горжусь, что в основном мне удавалось помочь им подняться, крепко встать на ноги, преодолеть все трудности и построить свою дальнейшую жизнь достойно и успешно.

Министерство обороны меня просто вычеркнуло из списка сотрудничающих с ним врачей, а мне даже короткого письмишка не написали.

Мои бывшие пациенты, инвалиды армии, еще в течение нескольких лет продолжали мне звонить, ждали, когда я к ним вернусь, старались поддерживать меня морально, но работать с ними как врач я уже не мог.

И вот я, опытный врач, оказался никому не нужен. Шли месяцы, а я сидел дома без работы. С одной стороны, я вел размеренную жизнь пенсионера – мы с женой много гуляли, смотрели фильмы, мне не надо было рано вставать и мчаться на работу, я не уставал физически – это ли не мечта! Но с другой стороны – мне было всего пятьдесят пять лет, я был полон сил, я с юности привык много работать, я имел огромный опыт и три высших медицинских образования. Вынужденное безделье просто убивало меня. Я искал выход и не мог его найти.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу