Незабываемое. Восемь дней в израильской тюрьме

Когда арестованного увели, к кафедре подошли Марк и полицейский со стороны обвинения.

– Ну, что вы решили? – спросила судья.

– Мы согласны, – сказал мой адвокат.

– Отлично! А вы? – судья посмотрела на обвинителя.

– А мы – нет, – лицо полицейского не выражало никаких эмоций.

– Очень хорошо, тогда я буду решать сама, – громко заявила судья. – После четырех часов дня стороны получат протокол с моим решением. До свидания, господа.

Все вышли из зала. Обвинитель и адвокат пожали друг другу руки. Потом полицейский протянул руку мне. «А это зачем?» – подумал я с удивлением, но руку все же пожал. И тут же про себя отметил, что жена бы так не сделала. Наоборот, демонстративно спрятала бы свою руку за спину.

Мой адвокат улыбался. Он смотрел на меня и довольно потирал руки.

– Все отлично, – Марк даже слегка приплясывал.

– Да уж лучше некуда, – мрачно ответил я.

– Выше голову, доктор, судья за нас. Максимум, что вам может сейчас грозить – это три недели без работы. А, возможно, она сократит этот срок до двух. Я бы на ее месте так и поступил. Три недели – не такой уж большой срок, не три месяца и, тем более, не три года.

Вот так закончился тот суд. Я отправился домой. Оставалось только ждать решения и надеяться на лучшее.

Забегая вперед, лишь скажу, что это было последнее судебное заседание по моему делу, на котором я лично присутствовал. Оттого, видно, оно мне и запомнился так подробно.

Вечером мне позвонил адвокат и сообщил о решении судьи – она оставила свой вердикт без изменений, то есть, три недели после окончания домашнего ареста мне не разрешалось работать врачом-психиатром.

А на следующий день меня опять удивила следователь Лирон. Утром по телефону меня пригласили на допрос в полицию Лода, где я провел незабываемые первые четыре дня после ареста. На допрос я должен был явиться на следующий день к двенадцати часам дня.

Жену мою это очень насторожило.

– А кто это звонил? Ты узнал голос?

Поскольку звонивший мне не представился, я отрицательно помотал головой.

– А если это провокация? Завтра ты поедешь в Лод, а по дороге тебя арестуют за нарушение режима домашнего ареста. Они вполне могут так сделать – не мытьем, так катаньем упрячут тебя обратно в тюрьму, – объяснила мне жена.

Тут я сам засомневался. А почему бы и нет? Я уже решил было посоветоваться с адвокатом, но жена перехватила инициативу. Она позвонила на номер, с которого меня вызвали на допрос, и металлическим голосом учителя начальной школы, да еще подпустив интонацию, не терпящую возражений, она потребовала немедленно прислать нам по факсу вызов на допрос в письменном виде, с подписями и печатью.

«В противном случае, – отчеканила она, – я Уманского из дома не выпущу. Почему? А я вам не верю».

И она продиктовала в телефонную трубку номер факса.

Точка. Как говорится, приплыли.

Минут через пятнадцать мы действительно получили письменный вызов на допрос. Жена сделала с него копию, один экземпляр письма она отдала мне, второй оставила себе. Для подстраховки.

Почему милый и добрый человек так ожесточился? Была причина, и сейчас я о ней расскажу. У прабабушки моей жены по отцовской линии было восемь детей – семеро сыновей и одна дочь. Один из них – дедушка моей жены, соответственно, отец ее отца. Все семеро воевали на фронтах Второй мировой войны, все семеро погибли. Память о них свято чтилась в семье.

Именно поэтому я долго не решался рассказать жене об одном разговоре, который произошел в Лоде в мой предпоследний день пребывания в тюрьме. Мы со следователем Лирон переходили в очередной кабинет, но тут случилась заминка, и нам пришлось подождать некоторое время в коридоре.

Были мы вдвоем, поэтому свидетелей того разговора нет. Лирон была не в лучшем расположение духа, видимо понимала, что добыча от нее ускользает, а сделать она ничего не может. В голосе ее звучали досада и раздражение. Я это чувствовал, но сочувствия, как это ни странно, не испытывал.

И тогда она попыталась в очередной раз задеть мое чувство собственного достоинства и просто унизить:

– Да вы просто как те нацистские преступники! Они тоже говорили, что ничего не понимали, что ничего не знали. Вот и вы так же – тоже ничего не знаете и не понимаете, – выпалила она со злостью и внимательно посмотрела на меня. Она изучала мою реакцию. Может, надеялась, что вот тут-то я и сломаюсь, ужаснусь такому сравнению, расплачусь и покаюсь.

Моим первым желанием было расхохотаться ей в лицо, но я не поддался этому порыву. Просто посмотрел на нее с жалостью и отвернулся.

И вот вчера я рассказал жене про этот наш разговор. В ответ я ждал бурю эмоций, возмущения и негодования, но опять ошибся. Во взгляде жены я прочитал лишь глубочайшее презрение и холодность, а это был грозный признак. Именно после этого нашего разговора отношение моей жены к следователям резко изменилось. Теперь она говорила и с ними, и о них одинаково. Она им больше не доверяла и она их больше не уважала.

Вот поэтому на следующий день, когда я поехал в Лод, в моем нагрудном кармане лежало официальное приглашение на допрос. Собственно, это был не допрос, а очередной диктант. Мне выдали бумагу и ручку, продиктовали несколько предложений и отпустили домой.

Мы предполагали, что диктант этот нужен был для графологической экспертизы моего почерка. И мы не ошиблись. Вот только о результатах той экспертизы я узнал от адвоката полтора года спустя. Помните, я рассказывал о письмах в Институт национального страхования, которые на самом деле были копией одного и того же письма, но в каждую копию вписывались имя, фамилия и номер удостоверения личность другого человека. Этими письмами трясли передо мной на протяжении восьми дней ареста, ими же козыряли следователи на судебных заседаниях. Короче, именно на этих письмах строилось все обвинение. Но экспертиза однозначно показала, что имена и фамилии были вписаны не мной.

Я-то это знал еще тогда. Больше всего меня удивляло то, что экспертизу почерка не провели до моего ареста. Это необходимо было сделать хотя бы для того, чтобы подстраховаться. Ведь получилась абсурдная ситуация – меня арестовали, раструбили о моем аресте на всю страну, обвинили в разных неблаговидных преступлениях, заверили общественность, что они, следователи, имеют стопроцентные доказательства моей вины. Доказательства – это письма, которые я якобы писал лично, и еще записи моих телефонных разговоров.

Напомню, что телефон мой начали прослушивать за год до моего ареста, но так ничего и не услышали. Все эти записи были прослушаны моими новыми адвокатами спустя почти пять лет после моего ареста, сам-то я их не слышал.

Адвокат Меир Галиль объяснил мне, что на меня были потрачены сотни тысяч шекелей. Так почему бы не провести экспертизу писем до ареста?

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу