Незабываемое. Восемь дней в израильской тюрьме

В тот же день мне предъявили новое, очень оригинальное обвинение, которое меня весьма позабавило. Есть такой «еврейский террорист» Яаков Тайтель, который в 1997 году подозревался в убийстве двух палестинских арабов и покушении на убийство профессора Зеэва Штернхала и Даниэля Ортиза. Подозревать-то его подозревали, но тогда, в 1997 году, после допросов отпустили домой. И лишь много позже Тайтель был арестован и в начале 2010 года направлен на психиатрическую экспертизу к окружному психиатру Иерусалимского округа. Мы осматривали Тайтеля вдвоем – главный психиатр и я, его заместитель. Не буду подробно рассказывать об этом осмотре – есть такое понятие как «врачебная тайна». К концу осмотра мы пришли к единодушному решению: направить Тайтеля в психиатрическую клинику на месячное наблюдение с последующей постановкой диагноза. В мае 2010 года Тайтель был признан иерусалимскими психиатрами невменяемым и, следовательно, он был не в состоянии предстать перед судом.

И вот следователь объявляет мне, что, по их сведениям, это заключение писал лично я, да еще и не безвозмездно, а за десять тысяч долларов. Это было так абсурдно, что в ответ я просто рассмеялся, а про себя подумал: «Опять Фалес чудит».

Товарищи следователи, но вы же следователи, вы же как будто учились и должны быть достаточно грамотными специалистами, умеющими вести следствие, вас же учили проверять факты и подозрения, ведь это элементарно и так легко проверить. И опять же – как быть с таким понятием как честь профессии?

И еще один интересный свой вывод доложили мне следователи – я подозреваюсь в том, что являюсь главой израильской мафии, ни больше – ни меньше. Вот ты, дорогой читатель, улыбнулся, а я в уме складывал все то новое, что про себя узнал, и получилось у меня следующее: я, доктор Уманский, глава израильской мафии, пособник террористов, да еще и создатель преступной группы с целью получения незаконной прибыли обманным путем… да, и еще я святой, по мнению того же Фалеса… Вот такой компот получился.

Так рутинно прошли первые три дня заключения. С утра кандалы, потом якобы допросы, на которых я молчал, вечером опять кандалы — и домой, в камеру, на нары. Подушки мне так и не дали, сменного белья не принесли, и именно это угнетало меня больше всего. Грязная вонючая одежда, в которой я ел, спал и допрашивался, давила на меня и физически, и морально. Я не понимал, почему мне не прислали из дома передачу, хотя бы зубную щетку, сменное белье и чистую рубашку.

Еще и сокамерник меня донимал расспросами и уговорами во всем сознаться. Это была так называемая «подсадная утка» – я такое видел в кино. Постепенно мой сокамерник становился все более агрессивным, и на третий день я потребовал, чтобы меня перевели в другую камеру, так как иногда его повадки меня откровенно пугали. В результате, перевели его, и я остался в камере один.

На одной из встреч мой адвокат подтвердил, что это был именно «подсадной» человек, и на той же встрече адвокат рассказал мне, что жена уже три раза пыталась передать мне вещи, но каждый раз следователи передачу не принимали, объясняя, что не могут ее взять, что не видят меня, что не знают, где я.

Пошел четвертый день. Все началась обычно и уже привычно – кандалы, уговоры, крики, потрясание кипой бумаг перед моим лицом. Но к обеду я почувствовал, что грядут какие-то перемены. Следователи периодически выходили в коридор, о чем-то там долго совещались. Потом ушли все, а в «допросную» пришла женщина-полицейская наблюдать за моим хорошим поведением.

Так мы молча сидели около часа, затем в «допросную» вошла Лирон и радостно объявила, что мне разрешили свидание с дочерью, которая привезла для меня передачу из дома.

Через некоторое время в «допросную» вошла моя дочь. Она держала в руках большую спортивную сумку. Следователь Лирон и женщина-надсмотрщица вышли, оставив нас с дочерью вдвоем.

Дочь моя была вполне взрослым и уже сформировавшимся человеком. После школы она два года отслужила в армии, а сейчас училась на шестом курсе университета и была почти врачом. Но в тот момент я увидел маленького и беззащитного ребенка, с заплаканным лицом, с глазами, полными ужаса и боли. Ее всю трясло, и я понял, что она была на грани нервного срыва. Какое счастье, что я – профессиональный врач-психиатр, а потому смог быстро оценить ее состояние и сразу начал выводить ее из нервного шока.

Я улыбался, я спокойно ей что-то рассказывал, спрашивал про погоду, про нашу собаку. Мы сели рядом, и так, обнявшись, тихонько покачиваясь, я как бы убаюкивал ее. Постепенно взгляд ее становился более осмысленным, и она принялась сбивчиво рассказывать, как накануне ей, на ее мобильный телефон, позвонила женщина-следователь и пригласила ее сегодня приехать на беседу со следователями, а заодно пообещала встречу со мной и разрешение передать мне сменные вещи. И вот они с мамой помчались сегодня в Лод, приехали ровно к назначенному часу, но их долго не пропускали и держали на солнце. Потом ее увели от мамы в здание, а мама осталась на улице.

В здании ее привели в комнату, в которой сидели три женщины, и те начали рассказывать ей, а потом кричать, какой у нее папа дерьмо, что он в полном дерьме, и опять, какой он дрянной человек, и опять, что он в полном дерьме, и что она просто обязана папу спасти, помочь ему, уговорить его сознаться во всем. Так продолжалось долго, около часа, пока моя дочь не выдержала и не расплакалась. Тогда одна из женщин велела ей взять сумку с передачей и идти за ней на встречу с папой, и по дороге напомнила, что папу обязательно надо уговорить сознаться во всем.

Я тут же перевел разговор на другую тему, начал рассказывать анекдот, потом другой, на третьем анекдоте моя дочь начала улыбаться, а потом уже и громко рассмеялась. Тут же в комнату вошла женщина-следователь и металлическим голосом сообщила, что свидание закончено. Мою дочь увели, но на прощанье она успела крикнуть, что мама тоже здесь, что они меня любят и ждут.

Я сидел опустошенный, не в силах двигаться. Свидание с дочерью меня чуть не убило. Но одновременно в моей душе поднималась темная и слепая ненависть. Кем же надо быть, чтобы подвергать такой страшной психологической пытке детей? Ради чего? Они же сами женщины, у них самих есть дети… или нет, не женщины…

На следующих допросах я с удовольствием молчал. Я чувствовал свою правоту и испытывал огромное презрение к своим собеседникам. Хотел даже нарушить молчание и рассказать, что вот, мол, даже сам товарищ Сталин говорил, что дети за отцов не отвечают, а потом передумал. Некому было это говорить.

Уже смеркалось, когда мне велели взять сумку с привезенными вещами, привычно надели кандалы и отвели в машину. Но поехали мы в другом направлении, а потом свернули в какой-то нежилой район, и я вскоре понял, что мы находимся на территории самой настоящей тюрьмы. Везде была круглая колючая проволока, закрученная спиралью.

По работе я бывал в тюрьмах и КПЗ, был немного знаком с тамошним бытом и проблемами, но всегда воспринимал это отстраненно, как в кино. Знакомую с детства поговорку «От сумы и от тюрьмы не зарекайся» я никогда не воспринимал как возможную реальность для себя. А ведь права была поговорка…

Поплутав минут пять по абсолютно пустым закоулкам, которые больше напоминали павильоны киностудии ночью, мы подъехали к отдельно стоящему корпусу. Это и был теперь мой новый дом – тюрьма Ницан. Меня провели во внутреннее помещение, началось оформление, и тут я понял, что очень скоро я попаду в камеру с самыми настоящими уголовниками, где ни мое многолетнее образование, ни моя биография лояльного и законопослушного гражданина мне не помогут, а, скорее, помешают. И я обратился к полицейскому, который в тот момент заносил мои данные в компьютер:

– Я прошу выполнить мою просьбу. Я хочу немедленно встретиться с начальником тюрьмы или его заместителем, или с тем, кто сейчас выполняет эти обязанности.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу