Незабываемое. Восемь дней в израильской тюрьме

Затем мы вошли в лифт, спустились на нижний этаж и вышли на улицу. Идти было крайне неудобно. Длина цепи не превышала двадцати пяти сантиметров, отчего шаги получались короткими, а походка семенящей. Кроме того, при каждом шаге узкие браслеты кандалов больно терли ногу в области голеностопа. Приходилось еще больше укорачивать шаг, чтобы цепь не натягивалась и кандалы не врезались в ногу. Походка одновременно была семенящей и шаркающей, поэтому очень напоминала танец африканских аборигенов.

На улице мне разрешили сесть на скамейку. Полицейская уселась рядом. Она предложила мне сигарету. Я бросил курить много лет назад, а тут вдруг так захотелось затянуться и ощутить вкус табачного дыма, что я взял предложенную сигарету.

Женщина начала задушевный разговор: о семье, детях, жизни. Она говорила таким проникновенным, сочувствующим тоном, смотрела на меня с таким состраданием и пониманием, что казалось еще чуть-чуть, и она расстегнет браслеты кандалов и скажет: «Идите домой, доктор», но этого не произошло. Постепенно женщина перевела разговор на мою профессиональную деятельность.

– А как психиатр осматривает пациента? Неужели после одного осмотра можно поставить диагноз?

Я сразу заметил эту перемену. Тон ее из сочувствующего стал заинтересованно-деловым, а я как-будто снова оказался в кабинете, где проводили допрос. Поэтому и отвечать я начал односложно, мол: «иногда», «бывает», «возможно».

– А может пациент обмануть врача? – как бы невзначай спросила полицейская.

– Вы знаете, мне сейчас не хочется говорить об этом. Голова забита другим. Я устал.

– Да нет, я просто так спрашиваю, из чистого любопытства. Не хотите — не говорите.

На этом разговор угас. Затем меня отвели к машине и усадили на заднее сиденье. Рядом расположился мужчина, которого я раньше не видел. А женщина-полицейская села за руль. Машина выехала из города и помчалась по шоссе. Скорость была такая, что у меня возникло сомнение в том, что мы благополучно доедем до места назначения. «Ну и ладно!», – подумал я.

И вот я в камере на двоих. Как я понял, это была еще не тюрьма. Очевидно, это была камера предварительного заключения – КПЗ. К соседу я в тот вечер не присматривался, не до него было. Очень хотелось вымыться – буквально смыть с себя весь прошедший день, лечь на койку, или это нары? и забыться, заснуть, ни о чем не думать.

Душ и туалет были прямо в камере, а вот сменной одежды или белья у меня не было. Очень противно было натягивать на чистое тело грязные трусы и рубашку, но пришлось. Грязные носки я надевать не стал, а просто выбросил в мусорное ведро. Так и ходил следующие четыре дня в ботинках на босу ногу.

Койка моя выглядела очень по-сиротски: голый матрас и больше ничего. Ни подушки, ни одеяла, ни, естественно, постельного белья. Сосед по камере объяснил, что спать я буду на голом матрасе.

Я сложил джинсы в некое подобие подушки, лег и повернулся лицом к стене. Но заснуть я не смог. Я лежал и пытался осмыслить, что же сегодня со мной произошло, вспоминал допросы, интонации следователей, пытался анализировать, но мне так и не удалось понять, в чем меня подозревают. Следователи постоянно убеждали меня сознаться, но при этом не объясняли, какую конкретно вину я должен был признать.

Иногда я проваливался в темноту, потом опять открывал глаза. Вспоминал дом, жену, дочь, а потом опять допросы и презрение следователей.

Ночь прошла, и началась моя новая жизнь – тюремная. Утром я хорошенько рассмотрел своего сокамерника, и тот мне сразу не понравился. Он был другой, не такой, как я. Вернее, так: в тюрьме он чувствовал себя привычно и комфортно. Я вспомнил, как накануне вечером он приставал ко мне с назойливыми расспросами о том, за что меня посадили, но тогда я сослался на усталость и плохое самочувствие, и он от меня неохотно отстал.

Теперь он опять принялся настойчиво расспрашивать о моем деле, и я с удивлением услышал в его голосе угрозу. Будто бы он сердился из-за моего нежелания с ним беседовать.

Тут, к счастью, в камеру вошел конвоир и велел мне следовать за ним.

Опять на меня надели знакомые кандалы, и я вихляющей походкой зашаркал к машине. В этот раз идти было больно, поскольку грязные носки я надеть побрезговал. Металлические кольца кандалов пребольно натирали голую кожу на лодыжках, поэтому шаги я делал короче, чем всегда, а бедрами вихлял сильнее. Рост у меня высокий, ноги длинные, шаг размашистый, а цепочка у кандалов короткая. Такая вынужденная семенящая походка утицей уже сама по себе унижала нормального человека.

Сначала меня отвезли в суд, где уже находился Марк, молодой помощник адвоката. Я сидел на скамье подсудимых и наблюдал за всем происходящим с нового для меня ракурса. Кажется, я уже говорил, что по профессии я судебный психиатр, поэтому в судах я работал часто, обычно как эксперт. Сейчас же впервые в жизни я был здесь в качестве обвиняемого.

Вообще все, что я пережил за последние сутки, было для меня совсем новым. Впервые в жизни меня арестовали и допрашивали, впервые в жизни я провел ночь в камере на тюремных нарах, впервые в жизни я ходил с кандалами на ногах. Все произошедшее со мной случилось впервые в моей жизни, абсолютно все.

Я дожил до пятидесяти пяти лет, и мир вокруг неожиданно перевернулся. Все было впервые – эмоции, ощущения, даже запахи.

Судья быстренько подтвердил мой арест и продлил его на трое суток, затем меня повезли на очередные допросы. И в тот день, и на следующий меня как бы «допрашивали». Следователи работали со мной по очереди, кто-то убеждал, кто-то кричал. Помню женщину-следователя, грубую и мужеподобную. Она во время допроса неожиданно начала на меня кричать, даже покрылась вся красными пятнами. Мне стало ее жаль, и я нарушил молчание:

– Поверьте, – попытался я ее успокоить, – я не испытываю к вам никакой личной неприязни.

Она опешила, но сразу притихла.

Помню очную ставку с Фалесом. Я уже начал догадываться, что именно Фалес рассказал следователям обо мне как о враче, который за деньги пишет нужные медицинские заключения. Этих заключений была целая пачка, штук пятнадцать-двадцать. Ими трясли у меня перед глазами, периодически бросали всю пачку на допросный стол, но рассмотреть их мне не давали, соблюдали дистанцию.

Когда Фалес увидел меня в кандалах, он упал на пол и начал там кататься, выкрикивая:

– Доктор Уманский – святой человек! Он невиновен! Я отказываюсь от своих показаний!

Очевидно, очная ставка пошла не по задуманному сценарию, поскольку меня быстро вывели из «допросной», в то время как Фалес продолжал кататься по полу и кричать, что я святой.

Я шел по коридору за следователем и на секунду почувствовал себя святым мучеником — еще одно новое ощущение.

Время от времени мне приносили еду, но аппетита у меня не было, зато пить хотелось постоянно.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу