Незабываемое. Восемь дней в израильской тюрьме

Хотя в моем положении даже такая мелочь успокаивала. Наверное, точно так же смертельно больной человек, увидев улыбку на обращенном к нему лице, вдруг обретает надежду.

Только в двенадцать часов мы с адвокатом вошли в зал суда. На этот раз судьей оказалась молодая симпатичная женщина. Она взглянула на меня и сказала, что немного знакома с делом и, если все подозрения подтвердятся, это будет очень нехорошо.

– Общество ждет от врача образцового поведения, поэтому недопустимо, когда врач опускается до мошенничества, – глубокомысленно заключила она. – Затем судья повернула голову в сторону обвиняющей стороны, давая ей слово.

Представителем полиции оказался высокий, молодой мужчина с бритой головой. Я уже встречал его во время ареста. В допросах этот полицейский участия не принимал, но однажды отвозил меня вечером в тюрьму. Он был молчалив, бесстрастен, почти не разговаривал и вообще производил впечатление человека, который отбывает повинность и старается не вникать в суть происходящего, чтобы не забивать себе голову.

Полицейский озвучил требования стороны обвинения: закрыть мне выезд из страны и отстранить от работы на неопределенный срок.

Говорил он вяло, сухо, равнодушным тоном. Всем своим видом он словно давал понять: «Мне поручили, я исполнил».

Затем слово взял адвокат. Речь его была плавная и изящная. Она была пересыпана выдержками из решений предыдущих судов по сходным случаям, где подозреваемым не только не было запрещено работать, но даже занимать высокие должности.

Речь адвоката звучала, с одной стороны, хорошо подготовленной и даже заученной, а с другой – оставляла впечатление спонтанности сказанного.

Одним словом, адвокат говорил красиво.

Напряжение последних недель моей жизни и усталость помешали мне уловить все нюансы его речи, но судья, по всей видимости, прекрасно понимала Марка и даже одобрительно кивала. Она была похожа на учительницу, которая на экзамене слушает ответ любимого ученика.

Когда адвокат закончил, судья повернулась к полицейскому и с возмущением в голосе спросила:

– Что вы себе позволяете? Вы что же, думаете, что он (судья указала на меня пальцем) – ваш заложник? Почему ему нельзя работать по специальности и обеспечивать свою семью? У нас пока еще существует презумпция невиновности. Его вина не доказана.

Полицейский бесстрастно смотрел на судью, и по выражению его лица совершенно нельзя было понять, что он думает по такому важному вопросу как наличие презумпции невиновности в Израиле. Он просто ждал, пока судья выговорится.

А та еще долго говорила о том, что вину подсудимого может доказать только суд, а не полиция, что пока даже не вынесено обвинительное заключение, а меня («доктора») уже осудили, и так далее, и все в таком же роде.

Адвокат, воодушевленный речью судьи, добавил, что обвинительное заключение вообще может быть не вынесено. На это полицейский вяло отреагировал: «Будет».

– Вот когда будет, тогда и поговорим, – подвела итог судья. – Итак, я предлагаю: закрытие выезда из страны и отстранение от работы на три недели. Если за это время не будет выдвинуто обвинение, доктор возвращается к работе в обычном режиме.

– За три недели мы не успеем, – попытался возразить полицейский.

– Это ваши проблемы, – судья шлепнула ладонью по кафедре. – Обе стороны согласны с моим решением?

Марк повернулся ко мне и посмотрел вопросительно. Я не знал, что ответить, потому недоуменно молчал. Полицейский тоже, казалось, не спешил с ответом.

– Я предлагаю вам выйти и подумать, а когда надумаете, вернетесь и сообщите мне свое мнение. Что у нас там дальше? – кивнула кому-то судья.

В конце зала толпились люди в ожидании своей очереди. Нам явно дали понять, что слушание нашего дела закончено, и мы пока можем быть свободны.

Мы втроем вышли в коридор. Там полицейский сразу принялся куда-то звонить, а мы с Марком сели напротив двери в зал и начали обсуждение.

– Может быть, я чего-то не понимаю, – начал я, – но судья так красиво говорила о презумпции невиновности и о том, что я не являюсь заложником полиции, поэтому я не понял, почему меня нужно лишать права работать в течение трех недель.

– Послушайте, доктор, это ведь не диспут по теории юриспруденции, а суд. Судья настроена к вам доброжелательно и предлагает компромисс. Я сейчас посоветуюсь с Меиром, но, мне кажется, мы должны принять это предложение.

Марк взял свой телефон и ушел звонить старшему адвокату. Я остался один на один со своими мыслями.

Получалось, что суд – это попытка найти компромисс между сторонами, а закон используется лишь как вспомогательный инструмент. Значит, если бы обвиняющая сторона предъявила еще более суровые требования, например, арестовать меня на месте, прямо в зале суда, то попыткой компромисса служило бы отстранение меня от работы на неопределенный срок. В таком случае можно только поблагодарить полицию за такие «мягкие» требования.

Вскоре вернулся Марк.

– Меир предлагает согласиться на предложение судьи, – сказал он, – три недели — не такой уж большой срок, и при этом мы произведем хорошее впечатление, идя на разумный компромисс. Но последнее слово, конечно, за вами, доктор. Однако, учтите одну вещь: то, что хорошо и правильно в теории, на практике оказывается неосуществимо. Например, наше требование вернуть вас на работу уже завтра абсолютно нереально. Оно лишь вызовет раздражение у судьи и не принесет никакой пользы.

Я вынужден был согласиться. Постепенно, очень медленно, но я начинал разбираться в особенностях израильской юриспруденции.

Вскоре мы снова оказались в зале суда. Заканчивалось слушание предыдущего дела. На скамье подсудимых между двумя охранниками сидел мужчина неопределенного возраста. Был он небритый, с всклокоченными волосами. И вообще походил на бродягу.

В тот момент, когда мы с Марком вошли в зал, выступал его адвокат. Это был высокий статный мужчина средних лет. Он говорил уверенно, с чувством собственного достоинства и чуть иронично.

Из его речи стало ясно, что его клиент обвиняется в совершении развратных действий с несовершеннолетней. А «клиент» его, соответственно, и есть тот самый бродяга. В суде его называли заграничным словом «хомлес».

Адвокат требовал у полиции предъявить суду потерпевшую несовершеннолетнюю или отпустить его подзащитного. Оказалось, что потерпевшей в наличии не имеется, но полиция уверена в том, что ее в ближайшее время найдут и доставят, а пока арестованный должен оставаться под стражей.

Адвокат требовал ограничить арест одним днем, полиция хотела пять. Сошлись на двух с половиной.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу