Незабываемое. Восемь дней в израильской тюрьме

Наконец из двери вышла Лирон. Ее сопровождали Амос, Орен и девушка лет двадцати. Лирон заговорила с женой, но вдруг присела рядом с ней на корточки и испуганным голосом предложила вызвать скорую помощь и отвезти жену в больницу.

Удивительно, но сочувствие в голосе Лирон помогло жене справиться с дурнотой и головокружением и вернуться в реальность. Уж я-то знаю, что для моей жены жалость врага как красная тряпка для быка. Ее стихия – борьба, а не распускание соплей, поэтому предложение вызвать «скорую» было с негодованием отвергнуто.

Лирон успокоилась и рассказала жене дальнейший порядок действий. Амос, Орен и девушка-полицейская отведут жену к нашей машине, заберут оттуда багаж, перегрузят его в полицейскую машину и отвезут жену и вещи в Иерусалим, домой. А там, в нашей квартире, они произведут обыск. Лирон объяснила, что я дал разрешение на обыск, что обыск этот очень мне поможет, поэтому на обыск надо согласиться, так как это в моих интересах.

Жена, естественно, не возражала. По-моему, она вообще не очень поняла, о чем шла речь.

В машине, на которой выехали в Иерусалим, жена сидела на заднем сиденье, рядом с девушкой-полицейской. Амос вел машину. Орен сидел рядом с ним. И тут жена увидела на полу, между передними сиденьями, синюю сигнальную лампу, которую устанавливают на крышу полицейской машины. Жена так обрадовалась, что даже засмеялась, а потом объяснила удивленным полицейским, что до самого последнего момента была уверена, что те – самая настоящая мафия, про которую снимают фильмы.

И именно в тот момент зазвонил мобильный телефон моей жены. Это звонил я и сказал, что мне нужен адвокат. Если я не знал таких адвокатов, то уж жена моя тем более, но в безвыходной стрессовой ситуации мозг ее сработал четко. Она вспомнила мои рассказы о злополучном парне и четко произнесла:

— Вспомни, ларек и лавочка.

Почему жена не спросила меня прямо про адвоката, почему только произнесла наводящие, ключевые слова, чтобы восстановить в моей памяти нужную ситуацию? Тогда я не придал этому значения, но потом, дома, жена рассказала мне, что в тот момент почувствовала себя разведчиком в окружении врагов, потому и побоялась говорить открыто. Женщины вообще удивительно быстро приспосабливаются к новым обстоятельствам.

Вот так жена узнала имя адвоката, с которым должна была связаться.

Через некоторое время опять зазвонил мобильный жены. Это звонила наша дочь, уже очень встревоженная тем, что мы с утра ей не отвечаем. Жена постаралась говорить с ней спокойно и уверенно. Она объяснила, что были проблемы с телефоном, но сейчас все нормально, и мы едем домой. Собственно, уже подъезжаем к Иерусалиму.

Разговор велся по-русски, следователи говорить жене не мешали, но потом пристали с расспросами – почему разговор с дочерью велся именно на русском языке. Тут уж жена развернулась: это была ее стихия и ее хлеб. Она подробно рассказала полицейским, как нам удалось сохранить дочери родной язык и вдобавок прибавить к русскому еще два

родных языка – иврит и английский. Жена объяснила, почему важно знать разные языки, как это помогает потом в жизни, рассказала про различные методики обучения чтению, письму, аудированию и выходу в свободную речь. А в заключение рассказала, как три родных языка помогают сейчас нашей дочери в ее работе. Полицейские почему-то не возражали, а, наоборот, слушали с интересом.

Когда они подъехали к дому, Амос предложил жене пригласить кого-нибудь в понятые, от чего жена с возмущением отказалась. Она объяснила, что обыск для нее – это позор и унижение, а понятые – это свидетели позора, то есть позор двойной. А к двойному позору и двойному унижению она не готова. Поэтому полицейские могут свободно обыскивать квартиру и вообще делать все, что хотят.

Жена отперла входную дверь, и все четверо вошли в квартиру. Кто-то нес сумку, кто-то катил чемодан. Жена осмотрелась – дома все было в полном порядке, как будто и не уезжали хозяева на две недели. Животные – собака и кот – жили у дочери. Она взяла их на время нашего отъезда. В квартире было душно, поэтому жена поспешила включить кондиционер на полную мощность. Чай или кофе были предложены, но полицейские от угощения отказались.

И тут жена обратила внимание на необычное поведение Амоса, точнее, на непонятное выражение его лица. Тот стоял посередине гостиной, медленно, всем корпусом поворачиваясь по часовой стрелке. Глазами он ощупывал пространство вокруг, при этом выражение этих его глаз было очень странным – они буквально горели фанатичным торжеством. Жена даже попятилась от Амоса, а тот, наоборот, наступая на жену, торжественно провозгласил:

– А вот и доказательство, что вы миллионеры! Вот где ваше богатство! – и он широким жестом указал на стены гостиной, а потом и кухни.

Жена в недоумении стояла молча и ждала объяснений. Вот честное слово, она ничего не понимала! Где богатство? Да, это их квартира, все на своих местах, ничего не пропало, но ничего и не прибавилось. Жена вопросительно посмотрела на Амоса, взглядом поощряя его объяснить, что привело его к такому сногсшибательному выводу, что руководило его извращенной полицейской логикой. Они находились в обычной квартире, в обычном доме, не в лучшем районе Иерусалима. Это не была вилла в Рехавии…

– Картины! – неожиданно воскликнул Амос.

– Что – картины? – не поняла жена. – Что не так с картинами?

– Да вот же, ваша коллекция картин! Они стоят миллионы! Вы вкладываете деньги в картины! Не в бриллианты, не в банки, а вот… в картины!!! – и опять широкий жест рукой.

Жена моя просто опешила от такой чудовищной безграмотности… потом ей стало больно и стыдно… а потом она почувствовала презрение… Это говорил полицейский, представитель закона, человек, имеющий власть, человек, который несколько часов назад арестовал ее мужа…

Жена, как бы повинуясь жесту Амоса, посмотрела сначала налево, потом направо. Действительно, в квартире было много картин, по нескольку на каждой стене, и так в каждой комнате. Обуреваемая противоречивой гаммой чувств, она просто подошла к ближайшей картине и ткнула пальцем в подпись художника.

– Это мои картины. Это я рисую. Это я – художник, – сказала жена презрительно и отвернулась от Амоса.

Уже много позже, когда мы могли спокойно обсуждать все, что произошло с нами в тот день, а еще через некоторое время даже шутить на эту тему, жена моя посетовала на свою глупость и несообразительность. Другой на ее месте сперва попросил бы справку, подтверждающую миллионную ценность ее картин, а уж только потом представился бы автором этих «шедевров», которые так поразили воображение простого израильского полицейского.

Девушка-полицейская села на стул в кухне, жена отвела мужчин в мой кабинет и предложила им действовать совершенно свободно – искать все, что им было нужно, где угодно и как угодно. В их распоряжении была вся квартира. Затем жена их оставила и прошла на кухню, села рядом с девушкой-полицейской. Мужчины ходили из комнаты в комнату, потом Орен пригласил жену в мой кабинет и попросил помочь ему найти какие-то документы.

– Вот кабинет, вот письменный стол, вот ящики письменного стола, вот книжный шкаф. Ищите сами, делайте что хотите. Помочь я не могу, поскольку не понимаю, что вы ищете и где это находится, – жена приветливо улыбнулась Орену и вернулась на кухню.

Так они сидели минут тридцать, разговаривали о погоде, потом о картинах. Девушка-полицейская уже внимательно рассмотрела все картины на кухне, потом в гостиной. Особенно ей понравился «Выпивающий тролль». На этой картине изображена симпатичная сценка: улыбающийся старичок с огромным носом (жена настояла, чтобы ее тролль был добрым) сидит под деревом, среди цветов и держит в одной руке румяную булку, а в другой – бутыль с красным вином. Предвкушение того, как он сейчас отопьет из бутыли и откусит от мягкой булки, просто было написано на его благостном лице.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу