Незабываемое. Восемь дней в израильской тюрьме

Жена моя вернулась в реальность, а способность думать и оценивать ситуацию вернулась к ней. Люба еще какое-то время продержала ее на телефоне и только потом попрощалась. Недели две спустя, уже когда я был дома, моя жена сама позвонила Любе и поблагодарила ее. А потом добавила:

– Как жаль, что в тот критический момент мы говорили по телефону, и вас не было рядом. Надо было мне просто морду набить, надавать настоящих полновесных оплеух.

Уже минут через пятнадцать в дверь позвонили. Это примчался друг нашей дочери (впоследствии, кстати, ее муж), потом приехала дочь, а за ней и Саша, муж моей двоюродной сестры. Он привез продукты и заставил всех немного поесть.

Дочь сообщила, что вечером надо ехать к адвокату и заодно привезти передачу с вещами для меня. Подъехала моя сестра, и состоялся настоящий совет: что полагается собрать арестованному для передачи в тюрьму. Все присутствующие сидели за кухонным столом и составляли список необходимых в тюрьме вещей. Периодически звонил телефон, постепенно о моем аресте узнавали коллеги, друзья и просто знакомые – сработал народный телеграф. Звонивших тоже подключали к составлению списка.

Опыта сбора передач в тюрьму ни у кого не было, поэтому за основу взяли туристическую поездку сроком на три дня, исключили все колющие и режущие предметы, потом предметы роскоши типа одеколон, дезодорант и подобные излишества. В результате все одобрили набор аскета – футболки, трусы, носки, зубная паста и щетка, а в довершение – расческа. Получился небольшой сверток, в который моя жена всунула-таки бумажные носовые платки. Действительно, как в тюрьме да без носовых платков?

Вечером Саша, мои жена и дочь поехали к адвокату, там уладили все материальные формальности и отдали адвокату передачу для меня. Адвокат рассказал, в чем меня подозревают и за что задержали. Еще он добавил, что скорее верит в мою невиновность, что не похож я на афериста и обманщика. Но что в тот момент адвокат думал на самом

деле, был ли он искренен или просто старался успокоить, жена так и не поняла. Говорил он сдержанно, даже немного равнодушно, но достаточно четко и логично. Разговор велся на английском, чтобы моя жена смогла понять суть происходящего.

Ту передачу с вещами адвокат так и не смог мне передать. Он ее привез в Лод, но следователи объяснили, что передать ее мне не могут, так как меня не видят и не знают, где я нахожусь. Передачу, правда, у адвоката взяли, но до меня она так и не дошла. Потом была вторая передача, потом третья – и ни одну из них так и «не смогли» мне передать. Потом все их вернули адвокату, и жене пришлось ехать к нему в офис, чтобы забрать их домой. Скажу лишь, что уже к третьей передаче навык сбора вещей настолько был отработан, что очередная посылка собиралась почти автоматически, просто по памяти.

Утром следующего дня дочь поехала в университет. Жена осталась дома, потерянно бродила по квартире, все валилось из рук. Арчи (это наша собака) так же потерянно бродил за ней. Жену он обожал, и всем своим маленьким собачьим сердечком сопереживал, и пытался отвлечь, развеселить, успокоить. Собаке нельзя объяснить про уголовное дело, про тюрьму и унижение. Но собака чувствует вашу душевную боль и всеми своими силами старается эту боль с вами разделить. И Арчи, чисто инстинктивно, ни на шаг не отходил от жены, отдавал ей всю свою любовь и преданность.

Патрик (это наш кот) тоже, наверное, чувствовал неладное, поскольку спал мало, да и место для сна выбирал стратегически грамотно – видел всех и контролировал все.

В круизе жена написала очень симпатичную детскую картину и начала вторую, и вот она решила заставить себя работать. Приготовила рабочее место, взяла кисть и к ужасу своему, поняла, что ничего у нее не получится. Она не могла сделать ни одного мазка, не была способна провести ни одной линии из-за страшного тремора в руках. Кисть просто ходила ходуном, и все мимо холста. Это был удар в спину. Ситуация для художника страшная, как и для хирурга, зубного врача, слесаря, даже для простого алкоголика.

Но моя жена сумела выйти из этой ситуации просто и по-женски. Она затеяла писать новую картину. Темой была выбрана Греция, один из видов острова Санторини, где были только прямые или идеально круглые линии. Семь дней продолжалась эта работа. Я как врач назвал бы это борьбой за собственный разум. И когда я вернулся домой для отсидки домашнего ареста, картина была закончена. Эта картина никогда не висела у нас дома, никогда не выставлялась, почти никогда не показывалась друзьям, но и по сей день бережно хранится, и достается лишь для того, чтобы полюбоваться на безупречную геометрию рисунка.

Как я уже и писал, первые три передачи с вещами так до меня и не дошли, но к вечеру третьего дня на мобильный телефон моей дочери позвонила следователь и сообщила, что она, дочь, приглашается в Лод на беседу, после которой ей будет разрешено свидание с отцом, то есть со мной. И на том свидании дочь сможет, наконец, отдать мне вожделенную передачу. А та передача, которую дочь накануне вечером сама отвозила в Лод вместе с моим загранпаспортом, так до меня и не дошла.

Жена срочно перезвонила адвокату, но тот не удивился и лишь сказал, что ехать надо. От таких, мол, приглашений, не отказываются. И вот утром следующего, четвертого дня, взяв на всякий случай документы, удостоверяющие их личности, и уже четвертую посылку с вещами (граждане, всегда имейте в своем гардеробе трусы, носки и футболки в количестве, достаточном для четырех передач!), они поехали в Лод. Приехали в точно назначенное время, но дальше проходной их не пустили. Просто велели ждать. А на улице продолжал бушевать хамсин, и тень была лишь от двух пляжных зонтиков рядом с проходной, и стульев было всего четыре, да и те были заняты.

Минут через двадцать жена попросила охранника в проходной позвонить следователю Лирон и сообщить ей, что вызванные на беседу прибыли и ждут. Лирон по телефону передала, чтобы ждать продолжали. Около проходной их продержали полтора часа, в самый полуденный зной. Дочь сидела на земле, в тени от кустика, жена в тени от чьей-то машины. Недалеко от проходной она углядела белый пластмассовый стул, притащила его в облюбованное место и устроилась там.

Дочь провела эти полтора часа с большим толком. Она достала свой ноутбук и за время ожидания успела написать небольшую научную статью. Жена периодически просила дежурного на проходной звонить Лирон с напоминаниями. Особенно ее возмущало не их положение, а то, что на одном из стульев под пляжным зонтиком сидела молодая беременная женщина, сидела тихо, безропотно и обреченно. Тоже ждала. А если уж жене было невыносимо плохо в такую жару, то каково было беременной женщине? А ее еще не рожденному ребенку?

Ну жена и возмутилась. Она потребовала на проходной, чтобы ее соединили по телефону с Лирон, и от души на ту наорала, назвав все происходящее незатейливым словом «пытка». Слово «пытка» – на иврите «инуй» – было новым в лексиконе жены, вот она и повторяла его в каждом предложении, все повышая и повышая тон, уже почти перейдя на крик.

И удивительно – это сработало. Уже через несколько минут к проходной подошел Орен и пригласил идти за ним. Оказывается, на территории внутри, за проходной, метрах в ста от того места, где жена и дочь полтора часа мучились на жаре, было небольшое кафе, простенькое, но с кондиционером. Там же можно было купить еду и напитки. Всю дорогу до кафе жена продолжала заучивать новое слово «инуй», а Орен оправдывался, что ему велели забрать их от проходной вот буквально несколько минут назад.

Орен оставил женщин в кафе, но минут через пятнадцать туда пришла сама Лирон. Ее сопровождали Мара и незнакомая женщина.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу