Незабываемое. Восемь дней в израильской тюрьме

Среди моих частных пациентов немалую часть составляли ортодоксальные евреи. Скученность, замкнутость, обособленность, многодетность, близкородственные браки, низкий материальный доход – все это приводит к широкому распространению душевных расстройств среди этой группы населения.

Ортодоксальные евреи живут своей общиной. Как правило, они селятся в определенных кварталах и не допускают в свой круг представителей других слоев общества. Районы, в которых живут ортодоксы, представляют собой государство в государстве. Представители властей не всегда до конца понимают, что там происходит. Можно сказать, что ортодоксальная община живет по своим законам. Эти люди не признают никаких авторитетов, кроме авторитетов своих раввинов. Слово раввина является законом для его паствы, а указания раввина исполняются без обсуждения.

Даже такое интимное дело, как обращение к врачу, не проходит без совета с раввином. Это особенно касается тех, кто страдает психическими расстройствами.

В среде ортодоксов существует особая каста посредников, которые работают с душевнобольными. Эти посредники опекают людей с нарушениями психики, занимают их несложной работой, участвуют в распределении материальной помощи из различных общественных организаций, которые очень распространены среди ортодоксов. Это так называемые «кассы взаимопомощи». Посредники много работают с семьями людей с нарушениями психики. Бывает, что и сами посредники не совсем психически здоровы. Обычно именно эти посредники водят своих подопечных к психиатру, а затем следят за выполнением пациентами лечебных рекомендаций, назначенных врачом.

Работая с контингентом душевнобольных, врач-психиатр не может избежать контактов с посредниками. Разумеется, среди них встречаются и нечестные, а порой просто бесчестные люди, которые грубо используют пациентов, обманывают врача и совершают другие махинации. Однако, избавиться от посредников в ортодоксальной среде невозможно.

Душевнобольные вообще редко сами обращаются к психиатру. Как правило, к врачу их приводят члены семьи или знакомые. В среде же ортодоксов эта обязанность отдана на откуп посредникам.

Работал с такими посредниками и я. Они звонили мне, назначали встречу для своих подопечных, приводили их на прием, рассказывали историю пациента, внимательно выслушивали врачебные рекомендации и часто сами расплачивались с доктором. Как правило, после приема я писал медицинское заключение о состоянии больного с медицинскими рекомендациями и, в случае необходимости, с просьбой оформить пациенту пособие. Через некоторое время пациенты возвращались ко мне. Иногда нужно было поменять или усилить лечение, получить новую справку о состоянии его здоровья.

Так проходила моя работа. Я занимался ею уже более десяти лет и не считал, что делаю что-либо незаконное. Поэтому услышанное обвинение было для меня настоящим шоком. Я просто не понимал, в чем меня пытаются обвинить, и продолжал молча смотреть на полицейскую.

– Вы поняли? – спросила Лирон. – Вы подозреваетесь в создании преступной группы с целью получения незаконной прибыли обманным путем, – снова повторила она.

Как говорится, скажи хоть десять раз слово «халва» – во рту слаще не станет. Я не понимал, что происходит. По виду окруживших меня дам-полицейских я видел, что они мне не верят, а считают, что я разыгрываю перед ними спектакль. На лицах женщин сияли улыбки, от которых так и веяло иронией и сарказмом.

– Вы знаете человека по имени Фалес? – спросила беременная полицейская, которую, как выяснилось позже, звали Мара.

– Да, это дилер, – так я в шутку окрестил религиозных посредников.

– Как в карточной игре, что ли? – засмеялась Лирон.

Я понял, что употребил неудачное выражение.

– Ну, посредник, – поправился я.

– Ах, посредник… – многозначительно кивнула Лирон.

Я понял, что снова сказал что-то не то. Я чувствовал, что не могу сосредоточиться и отнестись к ситуации с полной серьезностью. Кроме того, я все еще считал, что происходящее недоразумение вскоре выяснится, и я поеду домой. Фалеса я знал много лет. Он был моим бывшим пациентом.

– Фалес направлял ко мне пациентов, которых я лечил, – отчеканил я после небольшой паузы.

– Ах вот как у вас это теперь называется, – усмехнулась Лирон.

Я чувствовал, что вокруг разыгрывается какой-то фарс. Я понимал, что никто не верит ни одному моему слову. На лицах женщин я видел презрение. Мысленно они уже обвинили меня, вынесли приговор и готовы были привести его в исполнение.

Но обвинили в чем? Что я такого сделал? Какую преступную группу создал? Где та незаконная прибыль в десятки, а то и сотни тысяч шекелей, которую я извлек? В памяти всплыл старый анекдот о еврее, который позвонил в русскую патриотическую организацию, чтобы поинтересоваться, где он может получить свою долю от денег, вырученных жидами от продажи России.

– Хорошо, – отвлекла меня Лирон от раздумий, — сейчас вы с Марой пройдете в другой кабинет, и там вы ей все подробно расскажете. Но перед этим у меня к вам просьба. Нам необходимо изъять вашу медицинскую документацию. Мы, конечно, можем получить постановление суда. Но вы можете сократить нам, а, главное, себе время, если разрешите нам это сделать. Вы согласны?

Я согласился. Я объяснил, что все данные о больных хранятся в моем рабочем компьютере, который находится в моем кабинете. Кабинет этот я снимал не очень далеко от дома и принимал там пациентов. В домашнем компьютере тоже может быть немного информации о частных пациентах, но совсем мало.

Лирон сказала, что несколько полицейских отвезут домой мою жену, помогут отнести вещи и заодно произведут обыск. Все это было преподнесено в такой форме и сказано таким тоном, что я понял – я должен быть благодарен за то, что моя жена с комфортом будет доставлена домой. Ну, а что касается обыска — это так, легкое неудобство.

Я немедленно испытал чувство брезгливости – какая низкая уловка, недостойная приличного человека. Но и обрадовался одновременно – так я хотя бы буду знать, что происходит там, у жены. Прав у нее нет, машину она не водит. Наша машина стоит недалеко от здания полиции, но для жены она бесполезна. А ну как и правда полицейские отвезут ее домой вместе с чемоданами. Тогда я могу хотя бы перестать об этом думать, успокоиться, не отвлекаться на это и начать серьезно разбираться в тех абсурдных событиях, которые происходили со мной.

Я вышел в коридор в сопровождении беременной полицейской. Передо мной снова распахнулась какая-то дверь, закрывающаяся на кодовый замок, и я оказался в огромном зале, напоминавшем глубокий колодец. Зал представлял собой внутренний двор. Потолком ему служила крыша пятиэтажного здания. Зал чем-то напоминал внутреннюю часть готического собора, стены которого подпирали полукруглый свод.

Мы пересекли зал-колодец и вышли в противоположную дверь. Затем мы поднялись на лифте на пятый этаж и через дверь с привычным кодовым замком вышли в другой коридор. Еще несколько шагов, и мы вошли в небольшой кабинет. Как и предыдущий, он был обставлен очень скудно: стол, три стула, на столе – компьютер.

Я сел напротив стола. В кабинет периодически входили какие-то люди и, окинув меня взглядом, выходили. Через несколько минут вошла Лирон и подошла к столу. В руках она держала две большие папки, целиком заполненные какими-то бумагами. Она с шумом плюхнула папки на стол, словно это были два больших кирпича. Затем женщина уселась на стул и стала что-то искать в компьютере. Я молча ждал.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу