Незабываемое. Восемь дней в израильской тюрьме

Жена оглянулась – тишина, асфальт, ни кустика, рядом полицейская машина, из которой, жена была уверена, за ними с интересом наблюдали. Тогда она опять постучала и прямо в переговорное устройство голосом, полным отчаяния, практически прокричала, что им с дочерью необходимо попасть в туалет. А дальше случилось чудо – распахнулась входная дверь и приветливый голос предложил им зайти внутрь, в тюрьму.

А что было делать? Они и вошли. И попали в просторный холл, отгороженный с правой стороны длинной стойкой с высоким стеклом. Из-за стойки к ним вышел улыбающийся полицейский и предложил следовать за ним. Они прошли в противоположный конец холла, и полицейский указал на дверь. Это и был вожделенный туалет. Уффф…

Когда они вернулись к стойке у входной двери, полицейский предложил им посидеть в холле и подождать Уманского внутри, и указал на кресла в углу, но в тот момент открылась еще одна внутренняя дверь, и в помещение цепочкой стали заходить мужчины. Их было человек двадцать. Полицейский попросил жену не бояться и спокойно постоять у стойки, а мужчины с шутками подходили к окошку слева от жены. Они называли свои имена и фамилии, другой полицейский за стойкой что-то отмечал в своем компьютере и передавал каждому бумаги и документы, потом они проходили у жены за спиной и выходили на улицу.

Длилось это минут десять, и все это время моя жена находилась в ступоре. Она даже не знала, где была наша дочь. А ступор был оттого, что за ее спиной проходили осужденные, и они выходили на свободу, и все это происходило в самой настоящей тюрьме.

Когда все мужчины вышли, полицейский опять предложил дождаться Уманского внутри, но жена и дочь дружно отказались и вышли на волю.

Они вышли на крыльцо и сели на скамейку. И тут у жены неожиданно вырвалось:

– Мы что – на Марсе?

И дочь ей ответила:

– И мне тоже кажется, что мы не на земле, а в другом мире. Все не так, как должно быть. Нам все помогают, и это не наш мир.

За последние восемь дней мои жена и дочь так привыкли к пренебрежению, презрению и грубости, что простое человеческое обращение, совершенно нормальное и естественное, поставило их в тупик. Они готовились к борьбе, готовились все выдержать, а с ними обращались как с людьми, более того, как с женщинами. Жена моя до сих пор считает, что тогда они были если не на Марсе, то в другом мире, это точно.

Так они сидели на скамейке и ждали моего выхода. Постепенно жена успокоилась, писатель в ней все эмоционально увидел, прочувствовал и запомнил, но теперь в ней проснулся художник. И этот художник заставил ее по-новому осмотреться, увидеть совершенно черное небо и огромную и круглую луну, высокие заборы и круглую проволоку на них с торчащими шипами. Проволоки было много, на каждом заборе, и на фоне черного неба острые шипы светились в лунном свете, и было понятно, что они очень острые. Поражал контраст – луна была круглая и мирная, а шипы острые и хищные.

Но тут дочка увидела меня через окно, как я вышел в холл из той самой двери, откуда совсем недавно появилась большая группа бывших заключенных. Теперь они обе стояли у окна и наблюдали, как я подошел к окошку в стойке, как получал документы об освобождении, как достал из кармана расческу и тщательно причесался – тогда я их еще не видел и не знал, что ждет меня за дверью тюрьмы.

А потом я открыл дверь и увидел двух своих самых любимых женщин…

* * *

И вот наступил первый день моего домашнего ареста. Жена сразу объявила, что мне не следует выходить за пределы квартиры, даже в подъезд. На балкон – да, можно, а вот спуститься на лифте на нижний этаж и сходить в махсан (так в Израиле называется специальная комната-кладовая) – нет, нельзя. Поэтому весь этот длинный месяц я провел дома и на балконе. Погода стояла чудесная, теплая, на свежем воздухе хорошо работалось. Целый месяц я мог быть просто писателем, не думать о пациентах, смотреть сериалы и читать.

И каждый день в течение этого месяца начинался одинаково. Поименно, очень недобрыми словами вспоминался каждый следователь, и вообще все те, кто был повинен в моем аресте, после чего следовали соответствующие настроению комментарии, в которых жена моя с большим успехом совершенствовалась – а все почему? Да

просто потому, что не я получил наказание в виде домашнего ареста, а моя жена теперь все мои обязанности должна была выполнять она: три раза в день гулять с собакой, ходить по магазинам, привозить продукты, ходить в поликлинику за рецептами для меня. Вообще все, что было связано с выходом из дома, легло на ее плечи. Я же, совершенно здоровый человек, сидел дома и даже не мог в случае необходимости обратиться к врачу.

Зато все это время я занимался готовкой. Я освоил много новых блюд, узнал интересные рецепты, тренировался практически ежедневно. За это время я стал неплохим кулинаром.

Больше всего жена переживала за погоду и просила, сама не очень понимая – кого, чтобы и дальше, до конца моего домашнего ареста, погода оставалась теплой и солнечной. В такую погоду и с собакой гулять приятно, пусть и три раза в день, и на балконе можно воздухом дышать, или просто сидеть и работать. Но что самое удивительное – так все и произошло, провидение выполнило ее просьбу. После того, как закончился мой домашний арест, буквально на следующий день – а это был конец ноября, в Иерусалиме наступила зима. С сильным ветром, проливными дождями, а потом и снегом. А до этого стояло самое настоящее лето.

Я сам был этому свидетелем, и я не могу этого объяснить. Мы – обычная нерелигиозная семья. Про себя могу сказать, что я, скорее, скептик, поэтому все то время молча посмеивался над метеорологическими просьбами жены. Но вот настал, наконец, день, когда я сам повел нашу собачку на утреннюю прогулку. Там мы с песиком попали под первый осенне-зимний дождь, домой вернулись совершенно промокшие, и вообще в тот день мы все были немного счастливы. Мое вынужденное затворничество подошло к концу, даже под дождем я гулял с удовольствием. Жена моя радовалась, что закончилось ее наказание, что теперь она может чувствовать себя нормальной женщиной, а не лошадиным гибридом.

В течение всего моего домашнего ареста почти каждый день к нам приходили знакомые, сослуживцы, родственники. Первые дни это очень напоминало «шиву»: когда умирает член семьи, похороны стараются провести в тот же день. По еврейской традиции, родственники в течение недели не выходят из дома в знак траура. Обычно в это время к родственникам умершего приходят друзья и знакомые, чтобы выразить соболезнование, морально поддержать и утешить скорбящих.

Вот и к нам всю первую неделю приходили родственники, друзья и сослуживцы. Приходили, чтобы поддержать нас, но сами они были настолько растеряны и подавлены, что просто молча проходили в гостиную, молча рассаживались и все так же молча смотрели на меня вопросительно. Они не понимали, что произошло, и они, очевидно, хотели, чтобы я объяснил им все случившееся.

Я рассказывал про арест, про предъявленные мне обвинения, про тюрьму, но я и сам не понимал, за что меня арестовали. Все подозрения в свой адрес я отметал, но толком объяснить ничего не мог.

Все приходившие в наш дом повторяли одну и ту же фразу – они не верят, что я виновен. Лично я совершенно точно знал, что никаких фиктивных писем не писал, но оправдываться и убеждать всех в своей невиновности у меня не было желания. Эти посещения меня, как правило, угнетали.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу