— Провидец…
— Коль уж о Циолковском мы вспомнили… Я много в архивах копался и недавно любопытный документ, написанный ученым незадолго до смерти, нашел. Он сожалел о том, что до проникновения в космос, на пороге которого стоит человечество, не доживет, и далее предрекал: «Я свободно представляю первого человека, преодолевшего земное притяжение и полетевшего в межпланетное пространство. И я могу без труда обрисовать его, как он близок и понятен. Он русский… Он гражданин Советского Союза. По профессии, вероятнее всего, летчик… У него отвага умная, лишенная дешевого безрассудства. Представляю его открытое русское лицо, голубые глаза сокола»… Вы понимаете, это в 35-м году написано…
— …за 26 лет до полета Гагарина…
— Да, Юре лишь годик был, но посмотрите: читаешь эти размышления, с портретом Юрия Гагарина сравниваешь, и все сходится: абсолютно открытое лицо, большие голубые глаза…
— …русский человек…
— …и, как предполагал Циолковский, летчик. Он думал над тем, представители какой профессии больше всего для исследования околосолнечного пространства подойдут, — эта проблема потом стояла.
— Что же в космосе вы увидели? Каков он, первый шаг в неизвестность?
— Самое яркое, пожалуй, впечатление — это когда на обрез шлюза я встал и осмотрелся. Передо мною все Черное море с запада на восток, с юга на север было, немножко голову повернул: вот Румыния, Болгария, там на горизонте Италия. Поднял голову — Балтийское море: Калининграда не видно, но Куршский залив как на ладони (к разрешающей способности зрения потом мы вернемся).
Странная, необыкновенная тишина стояла — такая, что я слышал, как у меня бьется сердце, натруженное дыхание свое слышал. Помните кинофильм «2001 год: космическая одиссея»? Его по рассказу Артура Кларка Стэнли Кубрик снял, и на сегодня это, пожалуй, лучшая картина о космосе. Премьера ее в 68-м году состоялась, и там космонавты показаны, которые в открытом космосе плавают. В качестве сопровождения Кубрик запись моего дыхания взял, и (показывает, что дышит с трудом) потом он спросил: «Ты не сердишься, что мы ее позаимствовали?»…
— А вы понимали тогда, что первый шаг в открытый космос — это ваш шаг в историю?
— Если бы думал об этом, я бы его не сделал — такое мое мнение. Пойдешь на работу с мыслью, что подвиг совершаешь, — считай, толку не будет, скажешь: «Я погибну» — а это оборотная сторона хвастовства! — работа не состоится.
— Во многих источниках: в книгах, в прессе, в интернете, — пишут, что вы исключительное мужество во внештатной ситуации проявили, — в какой?
— Скафандр, в котором я находился, мягкой конструкции, сверху жесткая оболочка. На Земле мы его испытания проводили, но в барокамере максимум на высоту в 60 тысяч метров можно «подняться» — этого с головой хватит, чтобы в случае разгерметизации за доли секунды человека убить, но недостаточно, чтобы все жесткие характеристики скафандра проявились.
— А в космосе какое расстояние вас от Земли отделяло?
— 495 километров. Нас на такую орбиту по ошибке выбросили — это на 200 километров выше, чем планировалось, и атмосфера там в миллиардной степени отрицательная. Сегодня ни в одной стране мира камер, где можно было бы такой вакуум испытать, нет, это теоретически невозможно — год надо воздух откачивать, и все равно ничего не получится, потому что из скафандра газ будет идти. Ну разве что маленькую камеру можно создать и вакуум в ней до миллиардной степени отрицательной довести — допустим, чтобы пленку испытать, работу фотокамеры или часы проверить (не все там работают — в космосе должны быть особые).
Поэтому я лишь в том поначалу удостоверился, что скафандр меня защищает — деформация его на восьмой минуте проявилась. Надо сказать, что шлюзовую камеру я открыл, подлетая к Австралии: люк чуть приотворился, и серп такой образовался — уже полный был вакуум. Смотрю: мы над этим континентом идем, а люк движется, движется вверх. Когда на 40-ю, 30-ю параллель над Африкой вышли, он уже полностью был открыт — это глубокий вакуум означало.
Параллельно деформация скафандра шла: внутреннее давление — 760 мм, а снаружи, как я уже сказал, — 10 в минус 9 степени: вот он и раздулся. Где-то восемь минут отработав, я вдруг почувствовал, что фаланги пальцев у меня из перчаток вышли, а стопы из сапог — я внутри скафандра болтался, а ведь перед этим все затянул так, что со стороны вопросительным знаком выглядел. Однако же внутренняя сила появилась, которая его распрямила, — это было опасно.
Там ни бортжурнал в руки не возьмешь, ни планшет — как говорят японцы, все в голове. Я сразу подумал: хорошо, а ведь мне перед входом фал длиной пять с половиной метров смотать надо. На нем через каждые 40 сантиметров — 20-миллиметровое кольцо, которые на замок нужно надеть…
— …а как это сделать?
— Вот именно — как? Плюс я кинокамеру должен взять, но и, самое главное, о чем никто не говорит, я ведь в безопорном состоянии находился (зафиксировать себя мог, только упираясь в обрез шлюза ногами и руками держась). Теперь представьте, каково это — одной рукой, да еще когда пальцы из перчаток вышли, фал сматывать, и вот здесь самый критический момент был: в раздутом скафандре в узкий люк шлюза втиснуться мне не удалось, а время поджимало — кислорода-то у меня всего на 30 минут. Не докладывая, как договаривались, на Землю, я самостоятельное решение принял — сбросить давление из скафандра, при этом в зону закипания азота в крови попасть мог.
— То есть кессонная болезнь возможна была?
— Да, и если это случилось бы — все: глаза при этом проваливаются, руки и все остальное раздувается… Я между тем прикинул, что уже час на питании кислородом нахожусь и, значит, закипания быть не должно — где-то по грани прошел, просто по грани…
Снял кинокамеру — бросить ее невозможно было, и, одной рукой держась, втиснуться в люк ногами попытался — неудачно. Да, когда мы тренировались, все это получалось, но там невесомость 25 секунд длилась, я еще не успевал, как говорится, умориться, а тут пульс 150, температура тела поднялась… В голове тут же схема сформировалась: надо в шлюз не ногами войти, а головой… Я к кораблю осторожно спустился (это для меня низ был), камеру втолкнул, двумя руками за внутренние леера ухватился и внутрь себя протолкнул, а перед этим полностью фал смотал, и у меня, как у ковбоя, сбоку внушительный пучок был прикреплен.
— С жизнью в эти минуты уже попрощались?
— Клянусь, нет.
— В удачу свою верили?
— Понимаете, страх сковывает, и говорю без рисовки: мысль, что уже все — крышка! — меня не посещала, хотя два момента в моей жизни были, когда эти слова себе говорил…
— Что за моменты?
— Первый — со стрельбой связанный. Человек с расстояния в девять метров из двух пистолетов в упор стрелял, а я на него смотрел, причем машина стояла, потому что водитель убит был.
— Это где же такое было?
— На территории Кремля.
— А, это когда с Брежневым в кортеже вы ехали?
— Нет, он-то как раз раньше проследовал. Спецслужбы, зная о том, что покушение готовится, машину его через Спасские ворота направили, а через Боровицкие другую пустили, где космонавты сидели — на центральном сиденье мы c Береговым (он справа, я слева), сзади — Терешкова и Николаев…
— У вас точно такой же автомобиль, как у Брежнева, был?
— Абсолютно — ЗИЛ-111.
— В вас лейтенант Ильин стрелял?
— Да, 16 патронов выпалил и даже не понял, в кого. С Брежневым перепутал…
— А вы видели, что дуло прямо на вас направлено?
— Ну, он же рядом был — вот как фотограф ваш, который под зеркалом сидит. Три пули в меня выпустил: одна возле живота прошла, другая — по спине. Если бы я голову на второй выстрел не повернул, третья точно в висок вошла бы, то есть теоретически, как баллистики сказали, все три поразить должны были, но случилось иначе…
— Испугаться успели?
— Вот здесь я и подумал: «Это уже крышка!». Потом смотрю: когда же патроны у него кончатся? Тут один пистолет на затворную задержку встал — мысль пронеслась: «Уже меньше!», а когда второй встал, вздохнул с облегчением: «Ну, нормально». Потом из толпы комендант Чугуевского летного училища выскочил (как он там оказался, никто не знает) — к Ильину подскочил и скрутил его, но тот уже все 16 патронов выстрелил.
— А что ваши спутники ощутили?
— Терешкова и Николаев сзади сидели, а там окна нет, — ничего не видели. Берегового от стрелка я собой прикрывал, поэтому сначала надо было меня убивать, а потом уж его — стрельба-то слева велась…
— Уже в 90-х, когда Ильина из психушки выпустили, он очень сожалел, что водителя жизни лишил…
— Да, он же Брежнева намеревался убить — сам в этом признался.
— А второй случай?
— Это, когда, с парашютом прыгая, я слишком сильно вытяжное кольцо дернул и стропами зацепился — меня на спину перевернуло, и вниз головой я повис. Буквально 15 метров высоты оставалось, а я еще не выпутался, парашютная стропа сначала петлей вокруг ноги обвилась, потом под профиль из дюраля прошла, которым бронеспинка МиГ-21 снизу заканчивается. Стропы пытался вытащить — не идут, если рискнул бы в горизонтальном, подвешенном положении приземляться, сломался бы весь, и тогда эту штуку руками я разогнул. Потом на аэродроме ребята подходили, фокус этот повторить пытались — никому не удалось. Профиль молотком выпрямляли, а я-то руками его разогнул, и счет на доли секунды тогда шел…
— Это правда, что накануне вашего исторического полета в 1965 году космонавту Беляеву Королев сказал: «Если с Леоновым что-то случится, бросай его и возвращайся обратно»?
— Выдумки журналистов — такого не было абсолютно. Паша признался: «Я бы один, без тебя, не вернулся», — и я ему верю. Мы эту схему несколько раз отработали: я человека, потерявшего сознание, изображал — просто, как труп, лежал, а он корабль разгерметизировал, в шлюзовую камеру выходил. Поскольку фал у меня прикреплен был по центру, надо было перецепку делать — командир за плечи его зацеплял и меня затаскивал. Это, я вам доложу, страшно тяжелая работа: такой на земле ни у шахтера, ни у металлурга — ни у кого нет, но мы с ней справлялись, и я был на 100 процентов уверен: если что-то со мной случится, Паша все, что необходимо, сделает…
Знаете, когда мы в тайге сидели, у нас всякие разговоры были…
— Это когда уже приземлились?
— Да — у нас же достаточно времени было, пока к нам пришли: и день, и ночь… Только на третьи сутки это место покинули, но всем же объявили, что на обкомовской даче мы отдыхаем. Ну и вопрос тот стоял, что так вас интересует: что было бы, если бы… «Знаешь, — Паша сказал, — я про себя думал все время: а вдруг такое? Я сам бы корабль разгерметизировал, все системы открыл и на Землю бы не вернулся — просто не мог бы».
— Слушайте, какие ребята были!..
— Да, и я в это верил.
— Интересно, а вы тогда погибнуть были готовы? Вы же, когда летели, понимали, что это риск, что не все космонавты назад возвращались?
— Знаете, я не очень к громким словам привык… Летчик — это воля, характер, умение рисковать, но если думать всегда: «Я погибну», путного ничего не получится. Мысли этой быть не должно, из клеток мозга, из психики человека она вычеркивается. Точно так же невозможно работать, если думать: «А я орден получу» — это две стороны одной медали, и к успеху они не приведут никогда (уже как командир все это потом молодым ребятам я говорил). Да, был у нас один товарищ, который даже писал: вот, мол, мы полетим и все цветочки потом сорвем — кончилось тем, что его отчислили. Правда, по другим причинам, но психологически к полетам в космос он готов не был.
Читать далее: номера страниц внизу
