— Признаюсь, Алексей Архипович, меня совершенно понятные эмоции переполняют, ведь в кресле передо мною сегодня настоящий герой. Сейчас в космос, как на работу, уже отправляются, даже туристы туда по сходной цене летают, но для первопроходцев это невероятный был риск, испытание неизвестностью, которое требовало огромного личного мужества. Наверняка стать дважды Героем Советского Союза, первым в мире человеком, который вышел в открытый космос, вам сибирский характер помог — вы ведь, я знаю, сибиряк?
— Да, уроженец Кемеровской области…
— В вашей семье и впрямь восемь детей было?
— Я восьмой — потом были девятый, десятый…
— 10 детей! — и отца такого огромного семейства в 37-м не пощадили: арестовали…
— Ну, у нас, наверное, трудно порядочную семью найти, которую бы репрессии миновали.
— Неужели вас с матерью, беременной девятым ребенком, из собственного дома выгнали?
— Да, и хотя это трудно даже представить, страшно было другое. Родители мои с соседями хорошо жили: мать учительствовала, отец, очень опытный крестьянин (даже председателем сельсовета был), всем вокруг помогал… Когда его без суда и следствия в тюрьму забрали, всем объявили: «Это враги народа — берите у них что хотите!», и никто не задумался: ну какие же мы враги? Я этого не помню, но мама рассказывала, что соседи с меня даже штанишки сняли — в одной рубашке оставили: вот как жутко народ настроили.
Мы в селе Листвянка жили, а старшие дети уже в районном центре учились — это сейчас город Тисуль, и им тоже досталось — из школы их выгнали. Они домой пришли, не понимая вообще, что происходит, а я сестру Раю встречаю (она всегда плакала, когда это вспоминала): «Ляя, — говорю, — леба нету, мама плачет». Она мне две булки дала, я взял их и домой побежал с криком: «Мама, леб, мама, леб!» — вы только эту картинку себе представьте. Ну а там речка, через нее бревно перекинуто, и я, когда по этому бревну боком бежал, хлеб уронил… Поднял его… Это ребенок в три года уже понимал, что произошло…
— Вам — человеку, который при жизни символом СССР стал, никогда в голову мысль не закрадывалась, что все-таки несправедливая это была страна?
— У меня эта мысль всегда присутствовала — очень много, согласитесь, натворили такого, что оправдать невозможно, и делали это, как правило, неграмотные, глупые люди. Имея громаднейший человеческий и прочий потенциал, такие богатства природные, все идеологии вдруг подчинили…
— …ложной…
— …международного пролетарского интернационализма. Только подумать, сколько всего мы ради идей отдали, ради того, чтобы граждане других стран так же, как мы, думали. Почти 20 лет я очень серьезный Международный Скобелевский комитет веду, с одной целью созданный — восстановить справедливость по отношению к прославленному полководцу XIX века, не проигравшему ни одного сражения, вернуть современной России имя генерала Скобелева, незаслуженно забытого. Это национальный герой, до революции во всех слоях общества боготворимый, о котором на похоронах было сказано: «Суворову равный»… (От Императорской академии Генерального штаба венок с надписью: «Герою Михаилу Дмитриевичу Скобелеву — полководцу, Суворову равному», возложили. — Д. Г.).
— В годы, когда вы росли, летать мечтали практически все — это было престижно, почетно. Летная форма всеобщее уважение гарантировала, девочки при виде ее обладателей от восторга визжали — в летчики по этим соображениям вы пошли?
— Причина гораздо глубже… После ареста отца выжили мы благодаря мужу нашей самой старшей сестры Александры — они в Кемерово на строительстве ТЭЦ познакомились и к тому времени два месяца как поженились. Руководство комнату молодым выделило, и зять маме письмо прислал: «Приезжайте! Будем жить вместе». До сих пор адрес помню: улица Интернациональная, дом 15… На 16 метрах квадратных 11 человек разместились (потом дети у них родились, отца в 39-м освободили — так что это число до 18 доходило)…
— Кому расскажешь теперь — не поверят…
— Да, так вот, у меня штатное место под кроватью было.
— Поэтому вам и в космическом корабле было не тесно…
— Нормально, и вот к нам в барак самый настоящий летчик приехал. До сих пор его помню: хромовые сапоги, галифе, френч, на левом рукаве курица, как тогда говорили, — эта птичка авиационная — плюс портупея, пилотка…
— Красавец!
— Ой, высокий такой, на актера Олега Жакова похожий, и я все время за ним бегал — с утра уже высматривал, куда он пошел. В конце концов, парень меня заметил: «Иди сюда, малец. Ты чего?». Я ему чуть ли не со слезами: «Хочу быть таким, как вы». — «Так в чем дело? Давай хорошо в школе учись, здоровым расти, крепким, а для этого первым делом с утра умывайся». Ну а там чернозем, гужевая дорога рядом, и слой пыли на ней сантиметров в 20. Мы чем забавлялись? Газету свернешь, пыли туда насыплешь и кверху бросаешь — за этим пакетом черный след тянется, сквозь который надо было еще и пробежать. На следующий день как встал, быстренько умылся и опять сижу — летчика жду. Он посмотрел на меня: «И шею мыть нужно — полностью умываться необходимо» — вот такая беседа со мной была проведена.
Когда на экраны фильм «Истребители» вышел, мне уже шесть лет было, а рядом Клуб строителей, так я туда эту картину смотреть, наверное, раз пять ходил.
— «Любимый город может спать спокойно»…
— Это любимые мои герои… Уже после войны я «Повесть о настоящем человеке» о летчике Маресьеве стал читать — как Борис Полевой воздушные бои описал! Эта книга у меня как учебник была, поэтому с выбором профессии никаких проблем не возникло: летчиком буду — все!
Есть, правда, еще одна причина, по которой я летчиком стал. Я никогда живопись не бросал, и в 10 классе на весенних каникулах из Калининграда, где тогда наша семья жила, в Рижскую академию художеств поехал. 600 километров в открытой машине, — а это 22 марта, холодно! — как Ломоносов (ежится), сидел… В академию на улицу Зиргу, 16 пришел и в коридоре как провинциал громко разговаривать стал. Девушка-секретарь выглянула: «Вы что?». — «Да вот, — я ответил, — хочу узнать, как тут учиться?». Потом ректор вышел — точно как Репин, с бородочкой такой: «Ну что, покорять приехал?». — «Да». — «А что там у тебя? — на папочку кивнул, которую я с собой захватил. — Давай». Ну, я ему показал: у меня и гуашь была, и акварели, и карандашный рисунок, — а это же основной их профиль. Он посмотрел: «А что, интересно. К нам хочешь?». — «Я сейчас на весенних каникулах». — «В общем, оканчивай школу — и ты наш студент».
Тут уже я всерьез задумался о том, чтобы художником стать. Мимо студенты пробегали, одного я остановил: «Слушай, как тут?», а он: «Общежитие с третьего курса, степуха, если получишь, 500 рублей».
Столько же, 500 рублей, стоило комнату снять, а отец 600 получал, младший брат в седьмом классе. «Ничего себе подарочек, — я подумал. — Вот и все, сам Бог велел мне идти туда, куда и собирался, в авиацию», поэтому, школу окончив, в кременчугскую военную авиашколу рванул, где кормили, одевали, предоставляли кров. Конкурс 1 к 13 был…
— …ух ты!
— Да, 13 человек на место, а в Плехановском институте в то время где-то 0,3. Сейчас в летном училище 0,3 человека на место, а в Плехановском — 15: все же спят и видят себя экономистами, юристами. Когда поступил, в общем, очень обрадовался, и со своими рисунками, с мольбертом в училище уехал — через год уже выставка там была.
— В 1960 году вы в первый отряд советских космонавтов были зачислены, а в 1965-м в ходе полета с Павлом Беляевым первый в истории космонавтики выход в открытый космос продолжительностью 12 минут 9 секунд совершили…
— 12 минут — это свободное парение, плавание, а всего в глубоком вакууме 45 минут находился.
— Каково же это — в открытом космосе быть, Вселенную не в окно иллюминатора увидеть?
— Никто и предугадать не мог, что человека там ждет, и на последнем инструктаже главный конструктор Сергей Павлович Королев мне сказал: «Прошу быть предельно внимательным и обо всем, что делаешь, докладывай, как минер, — мы должны знать, где оборвется песня… Если она оборвется». Вот такой был разговор…
— То есть подопытный кролик?
— Нет, кролик — это тот, кого в неизвестность бросают, и он не знает, что делать, а я-то знал — только информации о том, в какую среду попаду, не имел, и никто не мог точно сказать, что там ждет. Ну, глубокий вакуум, резкий контраст температур… Я в курсе был, что запаса прочности скафандра хватит, чтобы это температурное воздействие выдержать, что запас питания на 30 минут у меня будет…
Потом уже свои ощущения я сравнивал с тем, как в романе «Вне Земли» первый выход человека в открытый космос Константин Циолковский описывает. Какие-то вещи по-другому он называл, а так все совпадает: тесная комната вроде футляра — это шлюзовая камера, балахон — экранно-вакуумная изоляция, цепочка, привязь — фал… И дальше: «Когда открыли наружную дверь (так ученый люк называет. — А. Л.) и я увидел себя у порога ракеты, я обмер и сделал судорожное движение, которое и вытолкнуло из ракеты». Все куда-то подкатилось, персонаж книги в каком-то непонятном состоянии находился, полностью потеряв ориентацию: звезды были внизу, слева, справа. Светили они здесь ярче, а Земля, как голубой шар, раскручивалась, раскручивалась… Вот абсолютно точная иллюстрация того, что я в открытом космосе наблюдал, а самое поразительное то, что описал это человек, который никогда этого не видел…
Читать далее: номера страниц внизу
